(Павлу). Что, душа в пятки ушла?
ПАВЕЛ. Пойдем! Раз ты так вопрос ставишь!
КСЕНИЯ. Куда ты его тянешь?
СТЕПАН. Отойди, умоляю, отойди! Нам надо…
КСЕНИЯ (Павлу решительно). Останься, мы пойдем одни. Я пойду! (Степану). Меня не боишься случайно?
СТЕПАН. Ладно, завтра успеем, если он захочет. А с тобой? Пошли, коли хочешь.
КСЕНИЯ (на ухо Павлу). Иди, милый. Этот просто так уже не отстанет. За меня не бойся.
С Богом! Ворочусь скоро! Мне жалко его… надо погововорить…
ПАВЕЛ (прошептал). Не ходи. Я не хочу.
Ксения решительно пошла за Степаном.
Когда они ушли, Павел сел на землю и ударял по ней кулаком.
ПАВЕЛ. Провались! Провались, Степан! Зачем ты пошла?..
Утро. Дом Ксении.
Мимо дома проходит как бы безучастно Павел. Ему хочется отомстить Ксении за то, что та ушла вчера со Степаном.
КСЕНИЯ (увидев Павла). Здравствуй, паныч!
Павел не откликнулся и не обернулся.
КСЕНИЯ. Это очень зло!
Павел прошел к дому Османа. Крыша его дома была пуста. Слышался смех и татарская речь.
АЛИ. Другую купишь, зачем унывать.
ОСМАН. Ой, не надо… (Увидев Павла). Паныч, паныч, великое несчастье послал мне Аллах.
ПАВЕЛ. Что с тобой, Осман? Какое несчастье?
АЛИ (заливаясь смехом). У него трубка сломалась.
ОСМАН. Великое несчастье!
ПАВЕЛ. Трубку разбил?
ОСМАН. Разбил, разбил. Вот беда!
ПАВЕЛ. Я тебе Осман, новую, хочешь, подарю?
ОСМАН. Трубка этот особенный, хоть и старый.
АЛИ. Я хоть десять к вечеру привезу. Поеду да привезу. Новые, красивые, трубки! Седлать коня, Осман?
ОСМАН. Новая, зачем новая? Эту жалко! Вот, несчастье, вот, горе.
ПАВЕЛ (уже равнодушно). Да разве это горе?
АЛИ (Павлу). Вот умная человека!
Берег моря. Грот. День.
Павел и Ксения сидят напротив.
КСЕНИЯ. Павел, бедняжечка, кто же страдает так? Кто же так обижается? На что?..
ПАВЕЛ. И все-таки скажи! О чем говорила с ним? Что он тебе наговорил?
КСЕНИЯ. Так… Говорить и нечего. Не скажу более ни слова о том. Меня другое тревожит.
ПАВЕЛ. Ну? И что это?
КСЕНИЯ. Чудится, что монах Серафим правду говорил. Что ты меня в грех ввел, и не в один. Что ты точно искушаешь меня. Да! И когда говоришь со мной, и когда целуешь, и когда…
ПАВЕЛ. Опять ты об этом. Откуда, скажи, в твоей юной голове мысли такие роятся?
КСЕНИЯ. То-то и оно! Нету уж тех мыслей, — одно грешное на уме.
ПАВЕЛ. Да что же это такое?! В самом деле!
КСЕНИЯ. Ой, Пашенька! Мне меньше хочется идти в Иерусалим… Неправда!.. Я солгала! Я вовсе не хочу туда идти (вскрикнула она, озираясь пугливым взглядом).
ПАВЕЛ. Что же тебе тогда хочется?
КСЕНИЯ (заплакала). Хочется другое… Хочется не уходить, а жить вовеки с тобой, только не потихоньку. Только не украдкой от деда! Сильно хочется еще делать и делать — такое трудное, большое, хорошее.
ПАВЕЛ (вздохнув). Чего грустить, Ксения?! Найдем мы такое большое и хорошее дело. Твой Иерусалим не так далеко, он, наверное, совсем рядом. Он в тебе. И во мне — Иерусалим! А еще я люблю тебя больше жизни. И ты мне дороже всего на свете, даже Иерусалима!
Завтра я пойду к твоему старому. И расскажу про нас.
КСЕНИЯ. Вдруг он не захочет слушать, вдруг разгневается старый и прогонит тебя? Вдруг благословит меня, но в монашенки за мой проступок?!
ПАВЕЛ. Чудная ты, моя милая! Маленькая Ксюша. Ну и пусть…
КСЕНИЯ. Как? Ну и пусть? Пусть прогонит из дому?..
ПАВЕЛ. Так ведь милым рай и в шалаше. А у нас, смотри, какая пещера — дворец! Настоящий храм! Любви!
Ксения вспыхнула, с надеждой посмотрела в глаза Павлу, обвила его своими руками и долго целовала его.
Потом молодые разожгли костерок и просидели, обнявшись, в гроте всю ночь, рассказывая разные невероятные случаи.
Дом Павла. Утро.
Смущенно преступил Павел порог своего дома. Дед пил чай. Павел поздоровался и сел рядом. На дворе собиралась страшная южная гроза.
ДЕДУШКА ПАВЛА. Как так можно, Павел, в такую ужасную ночь не ночевать дома?!
ПАВЕЛ. Деда, выслушай меня. Я должен сказать тебе нечто важное, нечто скрытое от тебя до сих пор. Тебе будет от этого… может быть… горе… И причиной этого горя буду я. Но делать нечего…
ДЕДУШКА ПАВЛА. Говори, слушаю.
ПАВЕЛ. Вот уже несколько месяцев как познакомился я… Ты знаешь ее… Ксения.
ДЕДУШКА ПАВЛА. Знаю.
ПАВЕЛ. Я люблю ее!
ДЕДУШКА ПАВЛА. И это знаю.
ПАВЕЛ. Но… Ты, верно не знаешь?..
ДЕДУШКА ПАВЛА. Знаю. И это знаю.
ПАВЕЛ. Нет, ты не знаешь, что я… что она…
ДЕДУШКА ПАВЛА. Ну-с…
ПАВЕЛ. Мне надо остаться честным человеком.
ДЕДУШКА ПАВЛА. Надеюсь.
ПАВЕЛ. Но…
ДЕДУШКА ПАВЛА. Тут нет: «но»! На человеке есть узда — долг. Не надо ослаблять ее.
ПАВЕЛ. Поздно.
Минута молчания.
ДЕДУШКА ПАВЛА. Рассказывай. Все рассказывай.
Гроза разыгралась не на шутку. После рассказа Павла дед ушел, не сказав ни слова, в свой кабинет и заперся на ключ. Павел, видя такое, убежал на улицу, в беседку. Дождь поливал сильно, и беседка не спасала Павла от его колких струй. Потом все стихло. В беседку пришел Бекташ.
БЕКТАШ. Павел Петрович, вас зовут.
Павел вошел в кабинет деда.
ДЕДУШКА ПАВЛА. Слушай теперь и ты меня! Я буду краток. (Павел сильно заволновался). Думал я много и пришел к следующему. Я прощаю тебе, что ты скрывал все от меня до последней минуты. Понимаю. В делах сердца трудно раскрывать себя перед кем бы то ни было. Я отнюдь не жалею о той свободе, которая была предоставлена тебе: этим путем мы пришли теперь к идиллии, а не к трагедии. Нужно мало времени и труда, чтобы сделать из Ксении женщину… не из обыкновенных. Ее природа одарила. В ней есть нечто, что называется — искра Божья! И даже более… Скоро и легко станет она выше тебя. Ты нашел свое счастье здесь. Чего же боле… Ну, а мне хорошо там, где ты. Итак, будь счастлив! Только не променяй, смотри, своего старика на чудную Ксению! Голубые глаза в шестнадцать лет ярче горят и привлекательнее, чем семидесятилетние, старые. Ну, целуй же своего деда!
ПАВЕЛ (выдержав счастливую паузу). Деда, она спасена, понимаешь?! Я побегу за ней, приведу!
Стеклянная дверь горницы дрогнула от сильного удара и распахнулась настежь. На пороге стояла Ксения. Бледная, мокрая, грязная, зареванная.
ПАВЕЛ (бросившись к ней). Вот оно! Горе! Что такое?!
КСЕНИЯ (сквозь рыдание). Степан! Степан! Убит… Убился!..
Павел обхватил ее и окаменел.
ПАВЕЛ. Убит?! То есть?! Господи, Господи, говори же!
КСЕНИЯ. Не зови Его! Не зови Господа! Вот Он! На…ка…зывает нас! За все! Мы… Я! Я извела Степана! (Она дико застонала). Нет мне прощения!
Павел подал ей воды. Захлебываясь, она выпила целый стакан.
КСЕНИЯ. Пойдем! Быстрее! Надо людей созывать!
Павел повиновался. Дождь лил как из ведра и больно бил по их лицам. Ветер гудел, и деревья качались со страшной силой.
Посреди деревни на площади постоянно увеличивалась толпа. Собаки заливались безумным лаем. Малые ребятишки не понимали, зачем они здесь, и дрожали от холода. Среди толпы шевелились три поднятых фонаря.
ЖИТЕЛИ ДЕРЕВНИ. Что? Убился! Со скалы? Надо идти! Аллах! Как?! Господи, помилуй! Как это случилось? Пресвятая Богородица, помилуй, мя! Степан?.. Степан!
Ксения и Павел подошли к толпе. Все расступились.
ЖИТЕЛИ ДЕРЕВНИ. Как же быть?
Где он лежит?
Идти ли?
Не отложить ли до утра?
Погода ужасная! Темень, хоть глаз коли…
АЛИ. Теперь и не найдем!
Ксения молча выдернула фонарь из рук Али и подняла над собой.
КСЕНИЯ. Кто со мной?!
Люди, кроме молчавшего Павла, отшатнулись от нее.
КСЕНИЯ. Одна пойду! Раз никто…
ЖИТЕЛИ ДЕРЕВНИ. Как можно? Одной? Как ты его потащишь? Что ты одна сделаешь? Погодили бы до утра, дочка. Какая теперь разница?
О, горе, горе!
Да, Степан же, тебе говорю, Степан…
КСЕНИЯ. Ладно, я одна…Помолюсь над ним до утра! Больше я не могу! (Уходит).
ОСМАН. Я пойду.
ЖИТЕЛИ ДЕРЕВНИ. И я!
И я пойду!
Чего не пойти, человек, все ж!
Оставшиеся заговорили, заспорили.
Собаки, увлеченные делом, наперегонки последовали за людьми с фонарями.
ДЕДУШКА КСЕНИИ (догоняя внучку). Останься, детонька. Они и без тебя найдут его. Какое горе!
ОСМАН (Ксении). Останься, мы знаем, где он лежит.
ДЕДУШКА КСЕНИИ. Дочка, Богом прошу, застудишься. Какая погода! Лихоманка!
КСЕНИЯ. Деда, деда, я должна.
ДЕДУШКА КСЕНИИ. Надо в домике у него прибрать, приготовить, чтобы все по-христиански… Больше
