Грустные размышления об ушедшей эпохе
«Потому что в истории мира не было более отвратительного государства, — сказал Кетшеф».
Братья А. Б. Стругацкие, «Обитаемый остров».
«Нет дела, коего устройство было бы труднее, ведение опаснее, а успех сомнительнее, нежели замена старых порядков новыми».
Н. Макиавелли.
Со всею той безупречно искренней охотой, столь откровенно так и тянувшись ко всему тому на редкость «небесно чистому», дореволюционная российская интеллигенция сколь неизменно жила посреди светлых бликов политических брошюрок — и большой литературы, в которую эти брошюрочные мысли местами были вклинены столь же строго, сколь и вполне заправски самоуверенно.
И уж главное: революционные настроения великих классиков — были вполне налицо.
Ибо свет великой души умеет не только ярко освещать путь всем в этом мире страждущим.
Он вполне умеет и обжигать — неистовым огнем, сея в душах зерно ненависти ко всему тому сколь давно вполне устоявшемуся.
Да и как оно могло быть иначе, если вычурная абсолютизация всякого общественного зла вскоре рождает самое острейшее желание без конца и края бороться буквально с каждым его чисто житейским проявлением?
То есть чего еще вообще можно будет ожидать коли из любой серой беды разом так и лепится некий чисто метафизический кошмар?
А уж следовательно тогда кто-либо рано или поздно еще непременно же решит повести всех ведь жителей того самого захолустного «города Глупова» считай вот за ручку к «светлой доле», куда-то совсем уж и вдаль.
То есть туда, где все будто бы будет исправимо одним тем самым так до чего удивительно мощным рывком.
И проистекает это — от самого как есть вовсе никак неверного восприятия жизни через призму слишком въедливо доселе кем-то прочитанного.
То есть нечто подобное само собою берется именно из того самого утонченно восторженного взгляда на действительность, который и впрямь столь вот ласково умеет скользить между теми самыми неприглядными явлениями тьмы — принципиально их вовсе так при этом явно не видя.
И можно тут сколь горячо заговорить о самой безнадежной «закабаленности серых масс» — и при этом не увидеть ни одного самого конкретного человека: ни его бед, ни забот, ни простых нужд.
А ведь народная толпа — не единое целое: это необычайно безбрежное море самых вот отдельных индивидуальностей.
И общая идея будет способна их окрылить — но чрезвычайно редко их возвышает над всею убогой реальностью чисто житейского быта.
И все же для кое-кого подобные логические построения разве что только самая вот безнадежная «туфта».
А все потому что действительно учить народ свободе многие из их числа явно так не в едином глазу попросту и не собирались.
Им нужно было нечто явно так совсем другое, а именно сколь бесцеремонно нацепить на него те самые новые идеологические оковы — и повести суровой силой в «светлые дни безмятежно светлого более чем явно иного грядущего».
Но прежде следовало разрушить все основы давно будто бы ныне минувшего, дабы только вот постепенно отстроить нечто новое на откровенно же отныне вовсе пустующем месте.
Да только всякая пустота само собою разом так обозначает сущее опустошение людских и без того мало ведь чем заполненных душ.
И никакая формальная грамотность здесь никак ни отчего совсем не спасает: если внутри пусто — туда вполне незамедлительно нальется то, что громче и воинственно всего же нахальнее.
Однако нечто подобное совсем не могло кого-либо собственно на деле смутить.
Радикально настроенные либералы дореволюционной поры всегда были готовы, как пионеры, поставить тот еще жирный крест на всем отсель раз и навсегда полностью будто бы отринутом в прошлом.
И при этом они зачастую явно совсем не умели весьма достойно разобрать: что в нем на деле было действительно светлым, а что — темным; что требовало исправления, а что — постепенного вытягивания из грязи да только без всего того отчаянно революционного ломового хруста.
Левая, и крайне близорукая интеллигенция более чем целенаправленно бесновалась, так и бичуя весьма ведь неказистые реалии своей эпохи.
Раз уж почти все в тогдашнем быте ей более чем откровенно представлялось самой бесформенной помехой «духовному прогрессу», который кое-кому виделся в розовом сиянии самых наилучших грядущих благ.
Ну а о том, что эти блага надо бы весьма конкретно создавать, возясь при этом в мерзкой и вязкой грязи общественного быта, — многие, кажется, попросту совсем и не знали.
А между тем без такого знания ничего лучшего построить вовсе уж никак совсем невозможно.
Яростно отгородившись иллюзиями, будет возможно только лишь воспроизвести старое под некоей чисто иллюзорной новой вывеской: однако вот свежим в нем будет одно вот до чего суровое рвение дьявольской тьмы — задушить на корню всякое семя чего-либо весьма своеобразного и совсем нестерпимо для нее индивидуального.
Сколь еще многих неординарных людей начнут тогда более чем незамедлительно с помпой отлавливать, клеймить, уводить от реалий общественной жизни куда и впрямь явно «подалее и далече».
Да только вот основная масса людей образованных так тогда и продолжат спать и видеть точно те же ласковые грезы наяву.
И будет — это именно так раз уж трагедия для «парящих в облаках» станет не общей болью страны, а всего лишь шумом где-то далеко внизу: неуместной суетой, мешающей наслаждаться светом высоких образов художественной литературы.
И будет это так исключительно потому что для всей их души двигателем «прогресса» было не пыльное и грязное строительство новых реалий, а разве что самое так весьма же утонченное соприкосновение со всем в этом мире наиболее вот удивительным и прекрасным.
А всякие политические дрязги и бурлящие процессы доходили до их сознания разве что в виде самых отдаленных отголосков.
И вот здесь как раз и начинается самое главное: утилитарное потребление «плодов духовности» интеллектуальной элитой оставляет простой народ в абсолютном невежестве — и в до чего откровенно тупом неведении относительно того, что касается нравственного роста всякой отдельной личности.
А между тем нечто подобное еще вполне могло бы стать вполне ведь должным предметом самого пристального внимания.
Но подчас уж вовсе это явно совсем никого не волнует: мир, где живут люди определенного склада ума, и так неизменно переполнен огнями яркого света.
Но этот яркий свет будучи напрочь отрешен от суровых реалий века явно ведь полностью отучил интеллектуальную элиту российского общества действительно видеть хоть какую-либо вполне предметную тьму.
А ее и впрямь будет куда удобнее никак явно не различать.
А если и «изживать» — то никак при этом не разбирая, где сознательный злодей, а где тот, кого следовало бы разве что только вразумить и одернуть.
Так мало того для людей вполне определенного склада ума само ведь людское существование вообще на деле кажется чем-либо исключительно же безумно прекрасным.
А потому — с нее следует брать все, что только явно уж будет возможно.
И вот некоторые далекие потомки Адама со всем тем сколь удивительным умением так и уплетают плоды чужого, непомерно тяжелого творческого труда.
Их умиление при этом ничем явно не отличается от всего того безмерного умиления некоторых изысканных гурманов, вкушающих редкое блюдо, приготовленное лучшими кулинарами.
Разница лишь в том, что речь идет не о пище, а о светлой духовности.
И вот до чего, бодро и трезво действуя именно подобным образом, эти сладостные мечтатели всеми фибрами души на деле прочувствовали всю свою собственную «высокую значимость».
И это как раз-таки они и примерили на себя мировоззрение, созданное для того, чтобы нацепить на общественную жизнь общее седло — и превратить самых разных людей в одинаково тянущую цивилизационный воз тягловую силу.
А как еще иначе можно назвать чрезвычайно страстное желание большевиков «политически подковать» совершенно же невежественные серые массы простого народа?
В принципе поначалу среди них действительно встречались искренние верующие в светлое будущее страны после ее самого незамедлительного освобождения от всех и без того бы давно проржавевших оков «проклятого прошлого».
Их фанатичная вера в силу марксисткой идеи была более чем чудовищно всесильной и пламенной.
Да и вообще все вокруг так и было пропитано сладкими надеждами на небесно чистое «авось» — столь явственно читаемое в литературе начала XX века.
И речь здесь идет не только о великих именах.
Простая периодика тем более была буквально доверху переполнена всех цветов политической радуги самыми так ярыми же поклонниками всяческих доблестных революционных перемен.
И уж все эти безбедно живущие мыслители рассуждали о судьбе человечества, используя для этого один-единственный инструмент — собственный указательный палец, воткнутый в пустое небо.
И именно так и возникла когорта мечтателей, сколь смело же оседлавших «безумные парнасы»: и то были люди, готовые дружно брести по перистым облакам к некоей лишь совсем весьма отдаленно замаячившей на самой линии горизонта ослепительно яркой цели.
О да они вполне искренне верили в наилучшую долю для всего человечества — и размахивали каждой своей мыслью, словно рапирой.
Но что только с них вообще было взять?
Они и впрямь были готовы сделать абсолютно все, чтобы приблизить свет идей к «серой темени» безыдейной жизни.
Причем вполне возможно, что они и вправду хотели дать всему человечеству нечто безупречно же чистое.
Но руки свои они при всем том явно стремились неизменно так и оставить именно что белоснежно же белыми.
И именно в результате таких «благих» усилий быт человеческий становится не светлее, а только чернее.
Потому что напрочь извести всю общественную грязь, не соприкасаясь с нею, можно лишь в том до чего уж подчас чрезмерно восторженном идеалистическом воображении.
Однако в тех чисто житейских условиях донельзя расхристанно суровой реальности всякие попытки наскоро перекроить мир дают самый обратный эффект.
Поэтому во имя правды все — это томление духа и следует строго прозвать как раз-таки своим доподлинным его именем: революционная катавасия — это парад Люцифера под именем светлого добра.
А на самом так краю данного парада толпилось довольно немало людей, сколь искренне никак не понимавших, что ослепительный свет идей — всего лишь маска.
Причем явно уж скорее не на лице, а на той самой беспардонно голой заднице вполне отчетливо совсем до конца безголового нового режима.
Но этот режим никак не возник на пустом месте.
Слепое движение в новое средневековье началось именно с яростных вакханалий бездумно праздных мечтателей.
Их «мысли-миражи», всплывшие как мыльные пузыри посреди бедлама, немедленно же привлекли демагогов и авантюристов — тех, кому идея нужна лишь как прикрытие собственного «героического эгоизма».
Они до чего быстро нашли нужный ключик к сознанию сладко дремлющих идеалистов.
А те и впрямь видели яркие сны о некоем сколь еще прекрасном грядущем.
И вот та разношерстная орда экстремистов безо всякого труда приспособила духовный настрой этих людей
