топором.
И как признак слепого вождизма — неизбежная спутница социалистического быта: нищета, возведенная в квадрат запрета на свое даже и самое малейшее порицание.
Идеи благословенного добра становились антиподом — не только извращаясь, но прежде так всего потому, что их воинственно применяли к жизни как вовсе совершенно так безжизненные постулаты.
Чисто абстрактная логика, доведенная до холодной безжизненной схемы, начисто удушает грядущую практику.
Вот почему праведные идеи следует примерять к действительности издали — теоретически, и с самой явной осмотрительностью.
Да только вот кто это вообще толкал эти огненные посылы в простодушные массы?
А то были именно те самые сколь ревностные кузнецы «всеобщего блага», строители земного рая, действительно призванного полностью так заменить эдем на небесах, которого никогда вот совсем будто бы явно и не было.
И начиналось уж все именно с безумно благородного желания действительно улучшить основы общественных отношений.
Но те «благие улучшения» более чем явно основывались именно на абстрактных намерениях, а не на весьма же трезвом расчете.
А нечто подобное это — самозабвенная тупость, рождаемая самым явным незнанием законов общественного развития.
В подобных намерениях нет реальности: там — одни потные амбиции.
И уж дело ясное на столь зыбком фундаменте вовсе так невозможно будет построить совсем ничего, кроме царства всякого пустого горлопанства.
А оно никак не приблизит лучшие времена — оно их только отодвинет за всякий край всего того только лишь последующего людского бытия.
Причем как оно и понятно никакие задиристые лозунги вовсе так не способны будут разом переиначить всю же злосчастную судьбу крупных общественных формаций.
Зато эти бравые воззвания идеально подходят фактически любому фанатичному демагогу — тому, кто всею черную душой жаждет оседлать общество, выдав лично себя за его духовного вождя.
Именно лозунг становится его дубинкой, а идея — оправданием узурпации.
Подлинные реформы не совершаются войной с собственным народом.
Они требуют не истерического воодушевления, а дисциплины, твердой руки и явного умения строго обуздывать грубые человеческие инстинкты.
Этими качествами левые либералы на момент крушения Империи явно так вовсе не обладали. Зато праздных мечтаний у них явно было с самым уж великим избытком.
А потому в дни революционной вакханалии на массы была сколь неотъемлемо возложена совсем несвойственная им умственная роль.
Народ, считай насильно заставили играть в философию — и сделали это на самом гребне шумно объявленных свобод, никем более неограниченных прений и самого так бесконтрольного словоблудия.
Господа праздномыслящие либералы говорили о совсем ином будущем, которое «когда-нибудь» да наступит, не понимая, что для этого требуются не годы — века медленного, трезвого труда.
Общественный взрыв всегда порождает не обновление, а разруху и торжество лютого беззакония.
Однако вот люди, напрочь очарованные литературными образами и чисто абстрактной красотой идей, охотно переступают через всякий совершенно для них несносный людской быт.
Их цель — не улучшить жизнь, а мысленно вознесясь над ней ее более чем наскоро переправить при помощи неких чрезвычайно всемогущих философских постулатов.
ВЫТАПТАВ ВСЕ ПРЕЖНЕЕ ТЕМНОЕ И ЗЛОЕ ОНИ НАДЕЯЛИСЬ ПОРОДИТЬ ЯРКИЙ СВЕТ…
И пусть вокруг затем хоть трава не расти.
Главное истребить тьму, а свет он уж сам к нам вскоре придет…
Сказка станет былью, когда все прежнее зло будет попросту раз и навсегда растоптана в пыль.
И именно этакая почти детская доверчивость довольно так быстро сделала всякие чисто теоретические схемы вполне достаточным основанием для самых незамедлительных преобразований.
Люди совсем уж ничего явно не сведущие в политике вполне так всем своим сердцем сходу уверовали, что им и впрямь на деле даровано право быть до чего суровыми судьями нынешней нашей истории.
Они бичевали старое зло, не имея ни плана, ни ответственности, ни понимания человеческой природы.
Именно здесь рождается ключевая иллюзия: ощущение тотальной неправедности мира, замаскированное под сущую «простоту» и более чем самую прямолинейную «очевидность».
На деле же оно сколь страстно питается вполне ведь конкретным, «желудочным» недовольством всем тем кого-то на его личный вкус никак невзрачно окружающим, только лишь и облеченным в некие возвышенные формулы.
У этаких бравых реформаторов воздуха в груди хватало только, чтобы всячески раздувать фантазии о некой грядущей общечеловеческой идиллии и всемирной утопии, но никак не хватало разума, чтобы реально облегчить положение народа.
Их деятельность сводилась к самому бесконечному взаимному излиянию скорби и гнева по поводу «совершенно так неправильного обустройства общественной жизни».
При этом они явно не хотели очищать Агеевы конюшни всей вселенную — они хотели переделать ее под свои восторженные сновидения.
И поскольку до звезд им было дотянуться никак так невозможно, они принялись яростно перекраивать все то, что доселе твердо стояло на этой земле.
Сердца их заранее томились в суровом предчувствии грядущего всесокрушающего насилия — и именно оно и стало никак не блеклой и чисто абстрактной реальностью.
Господа идеалисты были всею душою убеждены: светлый путь пролегает по руслу целесообразности, даже если это русло залито людскою совершенно невинною кровью.
Все, кто хоть как-то мешает скачку в «великое завтра», ныне подлежат самому безоговорочному устранению.
Так мечта об общем благе становится лицензией на безнаказанное и всеобщее смертоубийство.
Простая масса народа довольно так быстра приняла все эти новые правила игры.
В конце концов все теперь делалось только во ими самого так откровенно уж именно вот ее всеобщего блага.
Народ, впрочем, бежит никак не за истиной, а за хлебом.
И ему его вполне вот достаточно будет только пообещать — ярко, громко, торжественно.
В эпоху смуты ложь с ушей не сползает, она прирастает к коже.
И интеллигенция, варясь с народом в том считай так одном вот котле, переживает тот же кошмар, что и он.
Свобода, дарованная «свыше», была бесплатной — и потому мгновенно стала добычей тех, кто жаждал не ответственности, а сущей безнаказанности. Большевистская агитация победила не потому, что была умна, а потому, что альтернативы ей попросту никак не оказалось.
Отмирание прежней веры создало вакуум, который немедленно заполнила та вера новая — идеологическая.
Религиозный фанатизм сменился фанатизмом идейным, но суть ее при этом осталась полностью прежней.
В принципе то была проблема не только России, но всего просвещенного западного мира.
Однако же Европа этим вирусом скептицизма достаточно быстро переболела, Россия — заразилась им в самой смертельной форме.
И главным тут было буквально общее отравление чрезвычайно широким свободомыслием.
XIX век явно возвел человеческий разум в ранг самого непогрешимого божества.
Культура объявила себя Эверестом, доступным разве что самым избранным.
Всем остальным было предложено корыто и самое массовое искусство.
А между тем простого человека надо бы тоже как-то вот по мере сил развивать, а не бросать его на произвол судьбы.
Когда российская интеллектуальная элита все-таки как-никак явно проснулась и осознала опасность, было уже поздно.
Причем тот большевизм не возник совсем вовсе из ниоткуда.
Его теоретическая база была создана самой интеллигенцией — а затем узурпирована узким кругом фанатиков.
Все ведь начиналось с самого благородного желания несколько улучшить жизнь, а закончилось абстрактным догматом, превращающим людей в материал.
Именно так и зарождается инквизиционная практика:
идея > догма > узурпация > насилие во имя добра.
Литература предупреждала.
Достоевский писал не пророчества — он описывал механизм.
Но никакие предупреждения не работают, когда общество жаждет простых ответов.
Живую душу заменили схемой.
Историю — «математической головой».
Итог всегда один: человек исчезает, остается функция.
Сострадание объявляется слабостью.
Милосердие — ересью.
А без милосердия любая справедливость становится палачом.
Но всего этого люди мыслящие — и при том главную жизнью живущие именно вот разве что внутри вычурного, абстрактного «добра» никак так не понимали.
Им и вправду на деле хотелось, считай так в единый миг, стремглав, ворваться в то будущее, которое казалось уже готовым — только протяни руку.
А между тем настоящее грядущее не выдумывают: его вырабатывают путем долгих страданий и нечеловеческих усилий.
И вырабатывают его точно вот не из пустой схемы, а из светлого — или хотя бы живого — прошлого.
Строить достойный завтрашний день из чистых теоретических выкладок — затея столь же безумная, как возводить замки из мокрого песка. Вода мутного философствования на солнце истины быстро высыхает — и от всей этой скороспелой стройки остаются одни жалкие руины.
Но где это понять тем, кто мыслит гладко и обстоятельно, не выходя за рамки вконец отутюженных и крайне умозрительных представлений?
Причем наиболее роковую роль тут сыграла именно оторванность от жизни столичных интеллектуалов: живя в двух столицах империи, они напрочь забыли, что составляют ничтожную долю огромного этноса, в котором под культурной коркой еще шевелится древняя, почти тысячелетняя — мало изменившаяся в закутках души — стихия.
Это не прихоть автора. Сергей Юльевич Витте говорил об этом прямо:
«У нас церковь обратилась в мертвое, бюрократическое учреждение… всякое православие — в православное язычество… Мы постепенно становимся меньше христианами…»
И действительно: неграмотный человек, ни разу не читавший Евангелия, едва ли способен быть по-настоящему верующим.
Он — скорее глухой отзвук поспешно заученных им молитв.
Поэтому всякая официальная религия для большинства и была не святыней из святынь, а привычной частью казенной обыденности: конвой именно так, а не иначе обустроенного быта, самым вот вовсе неизменным «положением вещей».
А всякая обязаловка — как известно — веры не прибавляет: она лишь приучает к бездушности и пассивному служению тому, что сегодня вполне официально признанно нормой.
И вот на этих людей — в значительной мере живущих в вере как в той от века же сложившейся традиции
воинственные либералы и возжелали возложить проект строительства общества «нового типа».
А тот был всецело основанного на принципах, которые неведомы не только народу, но подчас и любому вполне здравому анализу.
Причем так это даже у человека начитанного.
Люди, вполне всерьез обитающие среди книжных истин, нередко отвергают житейскую смекалку — грубую, но настоящую.
А коли без году неделя действительно преступить к свершению тех еще самых разных геркулесовых подвигов вовсе уж именно совсем без нее то вот какие – это именно вполне серьезные преобразования и будут хоть как-то весьма так явно еще затем только на деле возможны?
Ну а в особенности в тех самых весьма смрадных условиях реального быта, а не в некой совершенно так вовсе стерильной
