проекции?
Однако именно чем-либо подобным российские радикалы совершенно так пренебрегли: захотели построить все на одной голой теории, никак не приодев ее в одежды фактов.
А именно отсюда и двуцветное зрение: мир либо в густо-черном, либо в розовом.
Ну а впрочем именно отсюда же и искренность — бездумная, пламенная, опасная: желание переиначить все, навыворот, «в один только раз».
По великой наивности они полагали, что мир можно исправить, просто срубив под корень всякое угнетение — заменив одних угнетателей другими, но уже «правильными».
И уж сквернее всего тут было то, что они начисто при этом отрекались от духовной связи с собственной страной: со всей ее тягучей, неумытой, давным-давно позабытой Богом действительностью.
Однако уж тем правым и левым российским радикалам совершенно не было никакого дела до самого конкретного населения — до тружеников села и города.
Их сердце было раз и навсегда занято не живыми людьми, а горечью по вконец «загубленным идеалам», которые к будничной жизни почти не имели при этом вовсе никакого отношения.
В самой глубине души эти розовощекие реформаторы парили в чисто своем воображаемом мире.
И, вот обитая посреди всяких сладостных ожиданий скорого счастья, они до чего еще невольно выстроили предпосылки того самого ада, который потом и проник во все щели.
Причем сама цена всех их «славных трудов» никак не представлялась им — ни сном ни духом.
И все – это при этом явно сопровождалось словесностью внешне верной, но пересоленной, переперчено иной изяществом ради изящества.
И ведь главное в ней была уж целая палитра черных красок — и почти ничего, что действительно так помогло бы народу на деле вырваться из сущей тьмы его самого так глубочайшего невежества.
Причем коли самый отъявленный нигилизм и мог добить старое «поповское мракобесие», то вот то самое краснознаменное мракобесие оказалось и страшнее, и явно прилипчивее.
И, вот фактически признавая за ним право на доминирование, сходу и распахиваешь дверь… туда, откуда потом уж никак затем не возвращаются.
Правда кое-кто тогда явно вот невероятно тонким чутьем действительно чего-то унюхал.
А впрочем да запах свободы пленял — но был при этом вовсе-то отчаянно призрачным.
Да и в самом дыхании той «вольнолюбивой эпохи» чаще так всего чувствовалось и ощущалось одна только гарь и пыль.
Но кто-то всего этого старался вовсе вот никак совсем не замечать.
Поскольку он видел не дым и пожар, а самое наглядное осуществление своей наиболее яркой мечты.
То что сжигало старую и вековую непорядочность кое-кому вполне так наглядно представлялось преддверьем грядущего света…
А между тем тут же вот и нагрянула тьма лютого невежества до чего еще осанисто буквально на ходу приодевшегося в точно те прежние барские одежды.
Внешний фасад власти может быть помпезным и величественным, но главная суть власти держится не на фасаде, а в том, что таиться на его самых дальних задворках.
Но в чьих-то горячих сердцах именно так ярко раскрашенный фасад новой власти и вызывал совершенно вот совсем неудержимый, бешенный восторг.
Да только ведь та сколь неуемная спешка так и расталкивающая совсем уж равнодушные массы была вот только поводом для горького смеха среди настоящих буржуев живущих от всех от всех тех раздольных российских пределов более чем довольно-таки явно на деле далече.
Да они действительно боялись, что пламя революции может переметнуться и в их стан.
Но при этом почти все то революционное пламя было крайне так вполне отчетливо раздуто именно тем самым чисто западным ветром.
Причем высшие классы к нему всячески так неизменно всею душою прислушивались.
Страдая за весь свой народ огорчаясь, что так беден и голодает именно так после своей весьма сытной трапезы.
Толстой, кстати, в одной фразе полностью прояснил всю природу либерального самодовольства — когда разговор о «все дурно» легко совпадает с бытовой мелочью собственного благополучия:
«Либеральная партия говорила, что в России все дурно…»
Вот именно так оно и было сколь же смачно сказано во всем общеизвестном романе «Анна Каренина».
Причем те кто очень даже издалека весьма вот всячески поспособствовали распространению подобной ереси совершенно так точно знали все свои цели и задачи.
Они никак не хотели зла, а только лишь с умиленными лицами стремились выбить стул из под до чего только патриархального российского уклада.
И вот именно этакий «всеблагой настрой» все чаще же оборачивался чисто европейской целесообразностью: той самой холодной логикой, которая на окраинах цивилизации дозволяет буквально все, прикрываясь мишурным светом внешней культуры.
В самой Европе ее несколько стеснялись довольно широко применять дома — это дома — зато в колониях она работала без стыда: тонкие струны света делались слишком так жесткими.
Российская духовная элита все так и заливалась румянцем, когда происходило очередное удачное покушение и столпы царской власти получали очередной ужасный толчок.
И вот вместо должного тепла по отношению к угнетенному народу по стране так и разносился жар, испепеляющий старое под радостные речи тех кто во всем этом видел одно только должное оздоровление.
А между тем когда тот еще ветхий уклад вдруг уступает место чему-то никак не в меру идейному смотреть уж пристальнее всего следует никак не на его чисто лицевую сторону.
Потому как совсем не то важно насколько благородны чьи-то славные начинания.
Нет тем сколь наиболее главным тут будет именно вот, а не сулит ли этакая очаровательная идея целое море горя, страданий и смерти всем тем до чего простым людям?
Причем для одних — это будет смерть «биологическая».
Но для сколь еще многих — смерть духовная: результат более чем безжалостной имплантации в ум и сердце народа совершенно чуждых идеалов.
Таков уж тот вовсе так неизбежный плод всякой «великой» революционной идеи: она пахнет не вящим трепетом сердца, а целым океаном леденящей логической правоты.
И еще: сама та революционная формула как есть изначально была рассчитана на иные условия — там, где пролетариат был давно развит, а потому и вполне способен хотя бы теоретически проникнуться идеей.
Нет уж в России простой народ ничего вот больше не мог кроме как присосаться губами к сахарной вате вовсе-то никогда затем уж вовсе несбыточной мечты.
А впрочем и сама идея, конечно, так была бесчувственным и лживым догматом: кабинетной фантазией, вознесенной до уровня закона.
И Маркс в этом смысле был сколь неизменно во всем похож на многих других философов схоластов построивших свои дворцы мысли: в утонченных думах — далеко от корыстной и эгоистичной братии невежд.
А те просто вот только лишь и жуют хлеб всей своей самой до чего только обыденной серой повседневности.
Им никак неведомы страсти абстрактного мышления.
Их мышление плоско и никак не пластично и вот выбыть из них их чисто житейский и практичный ум и втиснуть туда им ранее неведомые понятия один только мартышкин труд и самая вот вовсе бесполезная трата всего своего личного времени.
Но это еще правда надо понять, а сколь уж между тем будет жить так и обсасывая со всех сторон всякие те или иные огненосные догмы.
И вот когда эту фантазию более чем сходу превращают в государственный инструмент — она и начинает жить не мыслью, а деспотизмом: на гребне пустой мечты о земном рае после «уничтожения всех тех прежних своих цепей».
Однако обо всем этом уж следовало суметь хотя бы вот вполне еще догадаться.
А те радикалы, что до чего чрезмерно либеральны уже по всему своему складу ума, по всей на то видимости, возжелали чего-то вовсе иного.
А именно сколь еще стремительно околдовать ту весьма плотно окружающую их жизнь суровыми чарами собственных помпезных словопрений.
Тотальное разрушение прошлого никак не казалось им серьезным риском — даже если в итоге придется очутиться на выжженной земле, где уже ничего совсем далее не приживается.
Для многих российских радикалов, по существу, вовсе так никогда не существовало того края бездны, за которым неизбежно полностью теряются и первоначальные мысли, и лучшие намерения.
Смерть до чего многих представителей высших классов, вакханалия всеобщего насилия воспринимались ими словно уж нечто почти естественное — как якобы неизбежная плата за «духовный прогресс» самых гигантских масштабов.
И разве оно вообще могло быть иначе у тех людей, что совсем не ведали ни сострадания, ни живого участия?
То есть ни сердцем, ни душой они вообще не воспринимали боль каждого конкретного человека.
Для них вообще всякое простонародье было существом совсем иной породы — не равным, а лишь внешне похожим: пусть и передвигающимся на точно тех же двух ногах.
Однако вот сам человек — как личность, как страдающее и мыслящее существо — тех яростных либералов совсем так явно вовсе никогда не интересовал.
Обыкновенный человек в их глазах был всего лишь разве что некоей разновидностью социального животного, бесцельно бредущего среди мелких благостей и всяких его повседневных тягот.
«Облегчить его страдания», «дать ему свет» и, разумеется, единую мысль — вот она та старая розовая мечта тех, кто попросту утонул в самом безучастном пережевывании всяческих философских абстракций.
И все это — потому, что эти люди слишком так совсем далеко отошли от реальной, тягучей, осоловело унылой повседневности, к которой большинству приходится привыкать с рождения.
За последние два-три века и впрямь расплодилось великое множество тех, кто фанатично стоит за самое безостановочное движение «строго вперед» — и потому без колебаний готов приносить языческие жертвы на алтарь всего того безумно светлого грядущего.
Им было явно недосуг хоть как-либо заглядывать под колеса прогресса.
Раз слишком многое, по их убеждению, должен был решить совершенно безликий математический расчет — якобы непогрешимый, всемогущий, властвующий над самой тканью бытия.
Отдельный человек в этой смете «усовершенствования мира» уже никак не существовал — как самостоятельный, мыслящий субъект.
Его просто не было.
Именно об этом — задолго до нынешних наших катастроф — писал Федор Михайлович Достоевский в «Преступлении и наказании»:
«У них не человечество, резвившись историческим, живым путем до конца, само собою обратится, наконец, в нормальное общество, а, напротив, социальная система, выйдя из какой-нибудь математической головы, тотчас же и устроит все человечество и в один миг сделает его же праведным и безгрешным, раньше всякого живого процесса, без всякого исторического и живого пути! Оттого-то они так инстинктивно и не любят историю: "безобразия одни в ней да глупости" - и все одною только глупостью объясняется! Оттого так и не любят живого процесса жизни: не надо живой души! Живая душа жизни потребует, живая душа не послушается механики, живая душа подозрительна, живая душа ретроградна! А тут хоть и мертвечинкой припахивает, из каучука сделать можно, - зато не живая, зато без воли, зато рабская, не взбунтуется! И выходит в результате, что все на одну только кладку кирпичиков да на расположение коридоров и
