комнат в фаланстере свели!»
Эта слишком многое разом вот умерщвляющая целесообразность и есть одно из самых грозных порождений западноевропейской цивилизации.
Правда снова надо бы то в который уж раз повторить, в самой полной мере она применялась никак не у себя дома, а в колониях — там, где все было допустимо.
Ну а потому вполне так и следовало так более чем откровенно же экспериментировать над всяким лишь временно живым материалом.
И чем Россия будет вот хуже любой другой будущей колонии?
Достаточно было расчленить ее на части — а дальше дело техники.
Не случайно еще в декабристской среде возникали подобные прозрения: будущая Россия — как Индия или Египет.
Колония.
А немецкие инженеры, строившие русские железные дороги в позапрошлом веке, проливая интеллектуальный пот до чего вдали от своего любимого фатерлянда, при всей своей общей благонравности никак не могли не заглядываться на бескрайние просторы — уже как на ту потенциальную свою вотчину.
Именно здесь сходятся все линии: абстрактный гуманизм, холодная целесообразность, презрение к живому человеку и готовность рассматривать целую страну как материал для великого только лишь грядущего опыта.
Впрочем, подобные планы существовали отнюдь так явно не у всех — и лишь разве что у отдельных европейских правителей они действительно находили хоть сколько-нибудь ощутимый отклик.
Да и вообще было бы крайне наивно предполагать, будто в них еще изначально содержалось нечто строго так определенное и до конца вполне на редкость продуманное.
История не движется по единому, заранее вычерченному плану: в политическом мире слишком много игроков, и вес каждого меняется слишком часто, чтобы говорить о долговременной, непрерывной и единодушной стратегии.
Что же до пресловутого «еврейского заговора», то здесь и обсуждать, по сути, нечего.
В любой политике всегда же хватает дураков и неудачников, а человеку недалекому куда проще будет обвинить кого-то другого, чем признать собственную несостоятельность.
И куда разумнее будет увидеть не мифический заговор, а вполне реальный суеверный страх перед стремительно разраставшейся Российской империей — и столь же рьяное более чем явное нежелание «настоящих» европейских держав признать за ней новый геополитический статус по итогам Первой мировой войны. Именно это и было негласно же оговорено в узком кругу вальяжных западноевропейских джентльменов.
Развал Российской империи произошел не по какому-то там чисто мистическому замыслу, а по вполне прагматичной и ситуационной логике: при большом переделе Россию решили раз и навсегда оставить попросту вот не у дел.
Однако никаких вековых тенденций «уничтожения России» вовсе не существовало и не существует.
Был и остается один принцип — хватай все, что плохо лежит.
Именно подобным образом и была растащена Польша, так пытались поступить и здесь.
И все-таки при всей своей вполне естественной лютой хищности западноевропейские политические кланы вовсе не людоеды: они умеют ассимилировать, перерабатывать, превращать чужих в «своих» — хотя бы во втором или третьем поколении.
И Россию Запад хотел и хочет не столько уничтожить, сколько перекроить под собственный шаблон.
В этом смысле даже экспансия НАТО на восток не несет в себе еще изначально никакого демонического замысла — это продолжение все той же логики приспособления и переделки.
Еще в конце XIX века Россию рассматривали как возможный объект расчленения — подобно Африке: на несколько мелких образований, каждое из которых находилось бы под неусыпным надзором одной из европейских держав. Территориальная близость, умеренный климат, отсутствие тропических болезней — все это вполне располагало к подобным благим фантазиям. Кондиционеров тогда, к слову, еще уж вовсе не существовало.
Во времена же Второй мировой войны речь пошла о куда поболее страшных сценариях, а именно о почти так полном физическом уничтожении населения России с последующим расселением на ее исконной территории западных (или недобровольно) восточноевропейских колонистов.
Однако и здесь никак не стоит искать некую «таинственную руку», дергающую всех политиков за совершенно невидимые ниточки.
Речь тут шла только о диких страхах — пусть жестоких, но вполне рациональных по логике того времени.
Европа опасалась сценария, при котором в России вдруг внезапно утвердится и займет самые решающие позиции некий радикальный националистический режим.
И тот и вправду затем окажется способен действительно повести миллионы своих солдат на довольно плохо защищенные бастионы западной цивилизации. Следовало также учитывать и всю ту весьма существенную разницу между изнеженным культурой европейским солдатом и куда поболее выносливым российским служивым людом.
Атомного оружия на тот момент еще не было, и никто не мог заранее предугадать, что оно появится столь уж ведь скоро.
Потому большой страх Европы был вовсе не выдумкой.
В начале XX века ей было от чего мелко подрагивать при одном только упоминании восточного гиганта, слишком часто омывавшего чужие границы своей русской кровью.
Звать русских на помощь, когда где-то загоралось пламя восстания было очень удобно, а вот только представить, что они могут прийти с другой целью было до дрожи же страшно.
Но при всем том никакие имперские планы не были до чего только четко и ясно оформлены. Европейские правители редко действуют единым фронтом и еще реже обладают сколь так долговременным согласием даже и между самими собой.
И сами российские либералы далеко не всегда полностью внятно уж ведали, чего им самим от этой жизни, собственно, надобно: то ли полной, бесшабашной свободы — как хмеля без меры, то ли окрыляющего ощущения «безгрешной» жизни без русской волынки, как и без вечной, безыдейной скуки.
И вот это самое вовсе бессмысленное метание — то в бездумное подражательство Западу, то в столь же бесплодное презрительное отрицание его утопий — рвало страну на куски, причем порой похлеще любых алчных планов тех самых «неведомых сил», которыми кое-кто так любит объяснять все подряд.
Да и правда: людям вообще свойственно верить, будто где-то «за кулисами» кто-то крутит кино.
И те силы во всякое время и всяком месте беспрестанно дают пищу подобным подозрениям — а в России, разумеется, и подавно в первую очередь.
А между тем русский народ очень даже долго, пусть и бессознательно, тянулся ко всем благам общественных свобод — но никто и не пытался его возглавить.
Не потому, что было «некому», а потому, что самой жизнью была узаконена сумятица и разобщенность: внешняя — в сословиях и партиях, и внутренняя — в душах отдельных людей.
И эта внутренняя разобщенность не оставляла даже малейшего пространства для настоящего, могучего лидерства.
Федор Достоевский тоже вот метался между двумя огнями: между средневековой российской дикостью и утонченной, корыстной «целесообразностью» новых времен. Многолетняя его скитальческая жизнь за границей, болезнь эпохи, нерв времени — все это он смешал в одно неразделимое целое; и этот сумбур и окрестили «достоевщиной».
И похуже всего она проявилась именно в романе «Бесы».
И если действительно сравнить речи большевистских вождей со строками данного романа, то слишком уж легко возникает соблазн сказать: они его тщательно проштудировали.
Но бесы ведь и сами поначалу не знали, каковыми им еще следует быть, чтобы удержать палаческую власть; классик же выписал типажи настолько ярко, что «товарищам» оставалось лишь освоить эту азбуку на самой житейской практике.
А все те славные разговоры о том, что будто бы Достоевский кого-то «предупреждал», часто звучат пустой трескотней: предупредить можно и о том, что где-то одинокий прохожий идет с приличной суммой в кармане — и это тоже будет самым явным «предупреждением».
Если же Достоевский и намеревался очистить мир от скверны, то вот намерение это было до чего чудовищно идеалистично: семена его светлых помыслов упали в почву, насквозь пропитанную вековой тьмой, — в редкостный омут, где в тишине резво копошатся черти.
И Антон Чехов — пусть не злонамеренно — тоже вот обронил зерно самой сомнительной истины.
Оно затем явно проросло и нашло уж себе место на гербе новоявленного государства: в поздних его вещах вполне явно заметны социалистическое очарование, и черный нигилизм, отрицающий прошлое.
Один «Дом с мезонином» чего только стоит.
Русские классики — мировой литература, безусловно, — породили до чего немало мишурного блеска «благих идей».
Их обличения дореволюционной скуки, аморфности, безыдейности издавали пряный дух.
Это был сладостный запах будто бы близкой свободы — и это именно он, в конечном счете, вполне так оказался предтечей века, когда гнет общественной совести ослаб настолько, что начал работать словно в обратную сторону, растравляя стадные инстинкты, жаждущие крови.
Так и вышло: эпоха, опсовевшая от жажды чего-либо совсем «необычайного», сделалась оплотом яростного фанатизма.
А всему тому прологом и нравственным оправданием послужили мечтания несбыточной красоты — те самые, что так и вырывают трезво мыслящую интеллигенцию со всеми ее корнями из самой так вполне естественной для нее почвы.
И тогда под вскрывшимся «слоем серой обыденности» и начинают же шевелиться подземные черви так и выползая оттуда на белый свет.
Ну а дальше дневные лучи попросту разом померкнут от яростного блеска в грозных очах; и днем с огнем тогда уж никак не сыщешь вполне здравомыслящего человека.
Простоватых же людей при таких делах совсем вот вовсе нетрудно убедить в том числе и в том, что солнце восходит на западе и заходит на востоке.
Да уж провернуть нечто подобное будет проще пареной репы, когда святая простота доверчивости становится самой уж верной аксиомой всякого восприятия совсем безответственно новой революционной действительности.
Народ он довольно редко бежит за правдой: он бежит за краюхой хлеба, которую ему между тем можно торжественно и клятвенно только вот наобещать — заранее разрисовав будущую сытость праздничными красками, как дивный сон о том самом «самом наилучшем грядущем».
И восторженно-угловатая интеллигенция будет при этом способна вполне искренне радоваться: да, красная агитация повсюду — зато на углах среди бела дня более не грабят и женщин в очередь не насилуют…
А заодно и весьма «безупречное» общество строится удивительно спешными темпами — то самое, о котором кое-кому столь долго мечталось в розовых снах «гиблого царизма».
Лапша она разве что в мирное время сползает с ушей достаточно быстро.
В бурное это происходит медленно и болезненно.
И это одинаково касается всех слоев общества.
Народ и интеллигенция, варясь в одном котле колоссального социального потрясения, столь безвременно встряхнувшего все прежние незыблемые основы, вполне так одинаково до чего безрадостно выживали — и видели кошмарные сны, причем фактически уже наяву.
Сны эти при этом состояли именно из революционных явей, а именно из тех безнадежных картин, что более чем закономерно рождаются из бешеного энтузиазма, вырвавшегося наружу в тот
