порождает весьма деятельного демагога.
Демагог узурпирует буквально всю в стране имеющееся власть.
И та власть оформляется находясь при этом в самой твердой связке с новоявленной инквизицией.
А уж она сколь окончательно уничтожает саму возможность идеализма — живого, человеческого, хоть в чем-либо вообще действительно сомневающегося.
Однако ведь изначально все тут явно базировалось именно на тех еще розовых мечтах людей не чувствовавших духовное единство со своим народом, но баламутивших его всеми своими чересчур прогрессивными воззрениями.
И ведь ясно же, что никак не ощущая довольно-таки существенной поддержки со стороны достаточно широких слоев общества, господа революционеры не посмели бы вести столь беспощадную войну против всего царского правительства.
Их отчаянно злодейское вдохновение, а также и лихой задор бомбистов были считай так именно пронизаны уверенностью, что они — короли народного мщения, мстящие за изуверства многовекового царизма.
И это случилось никак не на пустом месте.
Среди духовной элиты дореволюционной России оказалось слишком так много людей, оценивавших мир узкими рамками книг, зачитанных ими до дыр.
И вот уж до самых зубов вооружившись всякими книжными воззрениями, радикально настроенные либералы и сделались людьми, которым был явно не близок весь белый свет со всеми его извечными болячками.
Зато их радовало «возвышенное сияние», будто бы само собой исходившее от толстых фолиантов, созданных усердной слепотой самых разных более чем глубокомысленно проникновенных теоретиков.
Они вот столь страстно день за днем корпели в библиотеках над трудами философов являвшихся их предшественниками — и, надо же, именно из всякой библиотечной пыли они и извлекали сверкающие на солнце блики «иного мира».
Правда само по себе это вот могло бы быть делом хоть сколько-то надлежащим — если бы никто не спешил более чем наскоро одевать современность XIX и начала XX века в белый саван, объявляя ее «вконец ныне полностью отжившей».
А все потому что тот чересчур ретроградный и самоуправный порядок, при всей своей мерзости в неких резких «улучшениях» нуждался никак не больше, чем тяжелобольной — в пресловутых белых тапочках.
Люди вооруженные всякими отъявленно идеалистическими принципами никак не переменят действительность к чему-либо на деле так безупречно же лучшему: они либо вконец растворятся в бездеятельном популизме, либо будут сколь еще быстро оттерты в сторону теми, кто захочет власти любой ценой и под любым «благим» предлогом.
И еще: все эти так и витавшие в облаках доброжелатели рода людского были вполне вот схожи с теми, кто «героически был и впрямь явно готов» поживиться за чужим столом — только теперь в чисто духовном смысле.
Да и вообще все те сколь еще нескончаемые дебаты о самой безотлагательной перекройке мироздания производят фанатиков, до чего сладострастно воспевающих насилие. Они вовсе так совсем бессмысленно вторят загодя выученному кликушеству — потому что их раз и навсегда ослепило суровое сияние обезличенных «истин».
То есть те самые «бескорыстные разрушители» старого барско-холопского уклада до чего так радостно устремились распахать плугом идей всю ту никем еще нехоженую целину общечеловеческого невежества.
Но целина эта явно непроходима: она всасывает любые светлые думы, как трясина.
Да и чего еще, собственно, можно было ожидать от всех тех отчаянно безжалостных просветителей рода людского?
Раз вот были они способны на ту раннехристианскую терпимость и благодушие?
А между тем простые мещане вообще ведь явно не понимали самой сущности безапелляционных требований столь откровенно заключавшихся в том, чтобы, что есть силы «улучшать» суровую действительность — да и не жаждали они вовсе так никаких суровых перемен.
Да только понять — это представители агностического, самоуверенного ума вовсе ведь не были на деле способны: за деревьями благих убеждений они никогда не видели леса, пусть и тупого, но вполне так живого невежества.
И именно на этой «опушке» они и обосновали свои тезисы — не знанием беря, а крайне воинственным всезнайством.
Правда вот зачем это вообще видеть всякую невзрачную реальность, если кому-то вполне уж хватает ее более-менее «отмытой проезжей части»?
Однако отмыта она чисто уж разве что ведь вовсе формально.
Самая главная и наиболее подлая грязь была всячески так более чем весьма надежно упрятана в самые дальние уголки людских душ.
Ну а поскольку души те были чересчур так стерильны их четкое и ясное соприкосновение с самой жизнью было исключительно же на редкость поверхностным.
Ну а следовательно за их спинами и было вполне так возможно заложить основы государства вечно же действующего только лишь против всякого здравого смысла.
Этим людям всегда казалось вполне естественным полностью доверять внешней форме ныне существующих вещей никак при этом не заглядывая куда-то там весьма глубоко вовнутрь.
Ну а именно потому некоторым до чего еще блистательным революционным личностям и довелось некогда сколь откровенно заболотить путь, по которому вполне вот и следовало вести пассивные и собственнически настроенные массы. Они действовали во имя «всеобщего блага» — но это благо было таковым лишь в меру книжно затасканного чьего-то разумения.
И оно, кстати, выпестовано было разве что на одном до чего сухом, черством мистико-философском хламе.
И вот уж главное все те сколь безнадежно острые штампы самого непримиримого мировоззрения впитывались совсем без всяких обсуждений и прений.
А вне своего полностью «законного места» абстрактный догмат становится разве что самым безупречным средством оболванивания: он превращает живых людей в послушные орудия в чьих-то всевластных руках.
Да, бывают случаи, когда все рассуждения полностью излишни — в личной любви, где логика мешает главному.
Но когда речь идет о переустройстве общества, мерилом успеха может являться один только трезвый расчет.
Любовь к истине всегда настояна на сомнении — а не на апатичном самомнении и не на безапелляционном отрицании прошлого.
Автор, разумеется, не утверждает, будто все дореволюционные либералы ставили разрушение всех основ нравственности и морали во главу угла.
Но сама та более чем беспрестанная говорильня, когда интеллигентные люди возводили глаза к небу и уверяли, что стоит человечеству пойти «правильным путем», и сущий рай непременно наступит сам уж собой, была опасна для всех тех, кто и впрямь не всегда различает, где у него левое ухо, а где правое.
Многие внешне взвешенные и здравомыслящие люди попросту вот никак доселе не уразумели того самого предельно простого: труженик занятый грубым физическим трудом никак не способен «умственно употреблять» громоздкие философские постулаты без всякого соответствующего образования.
А потому простонародье и легче легкого будет поймать в силки и опутать изящными словесами.
Оно искренне переполнится верой, смело пойдет строем вперед — и незрячее настоящее станет прологом к куда худшей тьме еще вот только пока никому неведомого грядущего.
И все же кое-кто явно совершенно так мыслил вовсе иначе — потому что та прошлая жизнь так и била ему прямо в ноздри отвратительным запахом всеобщего гниения.
Да только вот чего - это дореволюционным либералам было и вправду нужно на самом-то деле?
Чего это им только требовалось от той сколь еще откровенно «постной» дореволюционной жизни?
Им наверное и вправду казалось, что все вокруг чрезвычайно так пресно без того самого необычайно торжественного праздника ослепительно светлых идей.
Да и главным для этих ярких духом людей было одно: просочиться бы без всяких проволочек сквозь запоры — в двери, которые уже и так были давно были перед ними раскрыты.
Они пользовались отмычками, ломились сквозь суровые препятствия, как будто ворота в мир полностью по-прежнему были прихвачены пудовыми засовами.
И, именно так глядя на народ сквозь замочную скважину, нагнетали и нагнетали они в его среде догматический свет «абстрактно непобедимых истин».
Те, кто поднял эти истины на щит, горели идеей, как конкистадоры горели тем чисто своим воинственным пониманием христианства.
Фанатизм большевиков и фанатизм конкистадоров имели одну природу: борьба «за счастье всех» путем убийств и разрушений ведет в алую мглу будущих времен.
И в том же духе отблески костров инквизиции некогда отсвечивали тьму, царившую во многих сердцах.
С тех пор в человеческом обществе мало что изменилось.
Люди все те же: их влегкую покупают страстными обещаниями грядущего «светлого дня».
Главное — делать это надменно и насуплено, ни на йоту не отступая от своей твердокаменной линии.
Комиссары и вправду распухали от той до чего уж казенной своей самоуверенности, горланя о горестях прошлого и благих перспективах будущего, — при том что все наиболее темное в них самих преобладало почти так без всякой меры.
И дело тут было не только в тяжелых условиях дореволюционной жизни как таковых.
Вящим оплотом большевистской идеи стала именно та сколь остро отточенная дисциплина всеобщего вот самого безнадежно принудительного следования постулатам той еще чисто же изначально насквозь лживой парадигмы.
В реальном мире, чуждом философским изыскам, это оборачивалось смертью миллионов — во имя светлых дней, которые так никогда затем вовсе и не наступили.
Их мифическое существование было зафиксировано разве что в грезах утопической интеллигенции: дореволюционное настоящее — иссиня-черное, ну «светлое» будущее — розовое.
Да только этот мир точно не черно-белый.
Он полон самых разных оттенков.
Однако есть люди, начисто игнорирующие гамму: они видят лишь блестки света и тьмы. Они любят полную определенность — и их не смущает, что добиваться ее приходится, вырезая из тех до чего только плохо усвояемых истин самые так лакомые же куски.
Их «непорочный разум» ненавидит живую плоть жизни и предпочитает совсем так вовсе бесплотные выводы.
И дальше все идет именно по накатанной плоскости: идеализация «иной жизни», культ «естественной необходимости» смерти прошлого, блудливый язык намеков и интриг, эзоповщина — пережитки позднего средневековья.
Под видом света — новое холопство, только теперь разве что вполне вот откровенно идеалистическое.
Да, когда-то вот действительно был тот самый сколь уж и слабый налет европейских свобод — и тот был раздавлен сапогом Николая I.
Любая полу-свобода после довольно долгих лет его правления оборачивалась будущим только лишь менее явным рабством.
Да и вообще окно отдушины вылилось в сущий антагонизм, в отрицание религиозных идеалов, а также вот глупую подмену набожности чем-то чисто земным и плотским.
И вот во всех этих новомодных проявлениях сколь еще явственно отпечатались то самое наивное рыцарство, и темные интриги.
Одни растравливали слепые надежды, другие, никак не будучи чистыми, стремились немедленно воплотить призрачные изыски духа в серые будни.
Так и рождалась затем химера, опьянившая народ и спаявшая его в месиво — единое перед столь бесчеловечно занесенным над ним
