миг, когда «свыше» была враз обретена та самая дармовая свобода.
И ею в единый миг до чего только всласть воспользовались именно те, кто всею своей черной душой так и жаждал никак не свободы, а безвластия — и полной безнаказанности за любое же своеволие.
И вот тут тогда сработал еще один весьма роковой рычаг: мало было “своих” грамотных людей, то есть тех, кому действительно можно было доверять.
Ну а именно поэтому большевистская агитация и взяла верх над всяким иным здравым смыслом.
А кроме того те чертовски самоуверенные «великограмотные правители» и сами, видать, не слишком ясно осознавали, чего именно они творят.
Ну а потому и столь отвратительно разбрасывались они всеми теми своими распоряжениями — властно и совсем бесцеремонно, требуя более чем немедленного их исполнения, будто слова уже сами по себе являются делом.
Причем сама вот природа данного явления была значительно глубже: речь шла о самом беспрецедентно насильственном отмирании прежней веры в господа Бога и его наместника царя на этой земле.
И вот теперь властный голос толпы фактически взывал грозным рокотом о самой явной необходимости найти всему этому славную замену вполне так, «достойную» той новой эпохи.
И зародилось нечто подобное точно не в России: корень всему тому находился в той крайне агностической Западной Европе, откуда попутным ветром все это со временем вполне так донеслось и до того довольно далекого российского берега.
А заодно вот и русские классики XIX века, сколь еще остро желая приблизить интеллигенцию к народу, явно протянули должную перемычку — и через нее в средневековое российское общество разом так хлынуло широкою рекой суровое безверие, всецело отучающее считать хоть что-то вполне по-настоящему святым.
Европа этим недугом переболела сравнительно быстро; Россия же заразилась им как «общественной чахоткой» — самой уж на редкость тяжелой формой этой болезни. И причина тут — не один лишь случай и не одно злоупотребление: европейская цивилизация изначально слишком охотно стушевывала прежние (пусть и дикие) представления о мире, бессердечно обезличивая человека, ставя во главу угла не его живую душу, а возвышенные приоритеты и идеалы.
А в России все это в конце концов приобрело еще только поболее гипертрофированный вид.
И именно потому именно здесь религиозный фанатизм вконец переродившись в новую форму и стал со временем фанатизмом идейным — и лишь прибавил должных сил для обновленного мракобесия, уже не церковного, а «разумного», с печатями атеистической теории и святого и ничем непогрешимого лозунга.
И это именно так называемый «просвещенный» XIX век разом и породил сущее безверие в высшие силы, разом так наделив человеческий разум непогрешимостью, ему изначально вот вовсе не свойственной.
Культура при этом сходу так и вознеслась на некий чисто свой «Эверест», где только избранным якобы и дано вот было совсем безвозмездно денно и нощно дышать ее «живительным кислородом».
А что же остальным — простым смертным?
Им — широкое корыто общего благополучия да простенькое массовое искусство: чтобы не думали лишнего и не требовали слишком так многого.
Понадобилось время — и самый наглядный пример, — чтобы духовная элита и власть предержащие западных стран действительно поняли: не наполнив корыто до краев, они слишком вот многим при этом рискуют.
И именно во имя этого понимания, собственно и нужно было напугать «капиталистов» почти так до смерти.
Хотя, по правде, для вполне нужного эффекта хватило бы и множества мирных забастовок.
И не было вовсе так никакой необходимости в создании уродливого псевдосоциалистического монстра.
Теоретическая база для него была еще так первоначально выработана широкими кругами общественной мысли — ну а затем до чего бесстыдно узурпирована небольшой группкой «монстров» во главе с Ильичом.
И те, кто и поныне вот явно мечтают более чем явственно «перераспределить все народное добро», охотнее всего разделят награбленное у «буржуев» — но свое личное теперь добро они не в какое абстрактное «народное пользование» не отдадут буквально-то никогда: не та порода.
Зато вот о тех «легко достижимых общественных благах» они и вправду способны молоть языком без костей — мужественно и стойко, совсем без конца и края.
И многим из них будет куда поважнее не сдвинуть тяжелый камень на пути к реальному улучшению, а до конца выразить себя в праведных словах.
Ну а массы инертны и пассивны совсем не по «природе», а от одного только невежества и общего незнания.
Однако и знания сами по себе никак не спасают от безверия в силы разума сотворить нечто, действительно полезное всем.
Серую бесформенную массу будет сколь еще легко так склонить к полонению перед новым богоподобным кумиром, то есть фактически назначить ей нового миссию «создать из совсем ничего новую материю духа».
Не только простонародье, но и российскую интеллигенцию явно подкупал пламенный революционный дух — и потому она никак не сопротивлялась радикальной этике: над «большим и светлым разумом» безраздельно господствовала куцая правда книжных истин. А все же этакие до чего еще задушевные аксиомы были сколь безответственно далеки от грубой реальности быта неграмотного народа.
И народ, кстати, тогда никак не «спал», чтобы его вполне так еще следовало вполне так жестко «будить»: он жил тем, чем он жил.
Спала — и пела себе дифирамбы — восторженная интеллигенция; и ее крепкий сон обернулся для страны вековым кошмаром идеологического маразма.
Причем логика революционера демагога была вот предельно проста: богатство у сильных, значится разом надо отнять и «справедливо» перераспределить.
И уж какого-либо вообще понимания того, что этим лишь разве что всячески растравливаются кровожадные стадные инстинкты, у тех доброхотов теоретиков всеобщего счастья не было уж считай и в помине.
Эти слепые мечтатели хотели ослепительно «светлого счастья» сразу для всех — и ради него готовы были вымазать массы в крови их до чего только неизменных «угнетателей», словно кровь и есть топливо прогресса.
Отсюда и то сколь напыщенное лицемерие, то бездумное братание с идолами прошлого — Робеспьером, а если поглубже заглянуть в историю Кромвелем, — которое и сослужило России самую страшную службу, превратив ее пенаты в новый Египет, при том что она мечтала быть Третьим Римом, продолжением Византии.
И перерождение это проистекло из самого так вовсе уж вполне простого обстоятельства: серые массы, состоящие из живых отдельных людей, вполне всерьез возжелали, чтобы их взнуздали и повели “по единственно правильному пути”.
Подобная идейная тенденция почти неизбежно рождает не добро, а зло — беспредельно плохое именно из-за его самых еще изначальных благих намерений.
И вот бы вполне на деле понять всем этим горе-воякам, сражающимся с «великим общественным злом», разницу между добром, подогнанным к действительности, и его антиподом — «великим благом» являющимся орудием Сатаны.
Истым будто бы благом, до чего вдоволь набитым лихостью и ухарством, считай так заранее предначертанным всем вот и каждому совсем безо всякого разбора.
Добро должно предоставляться выборочно оно вовсе не для всех полностью так вполне стандартное и безупречно одинаковое.
Писатели-гуманисты — тот же Сергей Довлатов уж явно пытаются донести до всех нас довольно простую мысль: нельзя обустроить всю нашу жизнь на довольно зыбкой основе прекраснодушных доктрин.
На чистой бумаге они выглядят вполне так заманчиво, но жизнь — река, а не костер и не домна.
И чем ближе окажется чья-то теория к «очистительному огню», тем весьма дальше она будет от всех тех вполне естественных, веками сложившихся норм общественной жизни.
Иерархическая всей этой нашей жизни сколь неизменно меняется разве что по своим собственным законам; грубо «подшпорить» ее никак невозможно. Норовистой лошади вместо овса насыпь горсть обещаний — она точно ведь околеет.
Человек, правда выносливее, но и ему точно тогда вот придется несладко.
Светлые идеалы они сколь неизменно так хороши именно как дальние маяки: к ним идут медленно, страшась мелей и бурь.
Дикая спешка приводит к одним только рифам разрухи.
Да, мы ходим не по морю, а по суше — но вериги идеологической «единственной правоты» все равно со временем утянут нас всех в бездну.
Первейшая же причина подобных начинаний — бесполые порывы тех самых благонравных душ, что так и желают сходу вот пошатнуть все устои нынешней социальной вселенной.
И это лишь высокий (коллективный) разум будет способен некогда же ниспослать миру самое доподлинное благоденствие — разум, который создает должные предпосылки для стоящих того перемен, а не разруху в пустых головах.
В то же самое время искусственно разожженная, а еще и беспрестанно подогреваемая война классов отбрасывает общество назад в животный мир.
И главное никто тут не спорит: люди страдают, мир скроен плохо — но резать его плоть и кровь по живому никак нельзя.
Можно лишь выращивать некие новые поколения в несколько ином духе, не отрицая старое, а твердо на него опираясь.
И надобно бы понимать истоки страданий — и не рубить с плеча, обрубая канаты, связывающие общество с причалом законной власти, чьи недостатки зачастую уравновешиваются всеми его большими достоинствами.
Несправедливость неправого устройства общества в конечном счете исцеляет просвещение — потому-то его и боялись все те мракобесы бывшей российской империи.
А те самые «молниеносные перемены» обычно несут на себе печать не свободы, а нового рабства: тяжелейших оков идеи, что была еще изначально схоластически мертворожденной.
А потому люди, зараженные вирусом бесовской революции, со временем становятся не людьми — а черными тенями былых людей.
И наконец: дальневосточное воплощение марксистской идеи столь живуче прежде всего потому, что идея была рассчитана на огромный человеческий муравейник.
Подтверждение всему этому вполне следует же поискать именно в литературе, достойной многократного перечтения.
Довлатов в своем рассказе «Иностранка», как и другие, говорит обо всей своей эпохе чисто по-своему, но суть человеческой природы — одна.
И неслучайно у него: «выше справедливости — милосердие».
Милосердие — не «поповское» слово и не сладкая поблажка.
Оно вот только не отменяет необходимости предотвращать убийство — даже ценой крови того, кто сам сделал себя достойным самой наихудшей участи.
И вот они — истины, что до чего еще откровенно выскакивают чертиком из табакерки не только русской, но и вообще из всей той европейской истории
Как вот оно было сказано в книге Эдварда Радзинского «Наполеон. Исповедь императора»:
«В революции есть два сорта вождей: те, кто ее совершают, и те, кто пользуются ее плодами.
Приходит время срывать плоды — и к власти приходят воры и негодяи. Начинается «охота на ведьм».
Под радостные крики толпа разбивает статуи вчерашних кумиров».
Но тут вполне надо бы сразу, безо всяко излишней витиеватости сколь еще сходу, заметить то вот одно: западноевропейское представление «кто победил — тот и прав» — не всегда циничная
