под свои отчаянно узурпаторские нужды.
В итоге власть явно вот оказалась в руках криворуких ханжей и хамов, неизменно действовавших со всею страстью бесконечно тупого невежества.
Эти невежды со всем должным энтузиазмом действительно принялись разом уж создавать для самих себя наиболее наилучшие условия, считай вот райского бытия, отодвинув «лучшую жизнь» для остальных людей в самые как есть вовсе так неопределенные анналы грядущей истории.
Причем самые конкретные человеческие судьбы их вообще никак тогда явно не интересовали.
Они строили новое на обломках старого, до чего старательно выедая самые сладкие из него объедки.
Строителям «светлого будущего» полагалась сытость и роскошь, а прочим — необъятная помойная яма отчаянно острого на свой язык коммунального быта.
Так и возник некий новый паразитический класс.
И его хлебом насущным стала одна только ярая самопропаганда.
Его псами — будущие инквизиторы, подавлявшие даже никем пока невысказанные мысли.
А громкие лозунги остались при этом разве что пустыми фетишами, вполне настоящей жизнью жившими в одном лишь чисто официозном языке.
Реальная же жизнь при этом попросту так более чем наглядно становилась все беднее и мрачнее.
И всякий здравый смысл и профессионализм были при этом вполне конкретно заменены одной лишь весьма слащавой говорильней.
То есть из сколь аморфных книжных истин кто-то сходу решил слепить некий новый мир — как Бог сотворил Адама и Еву из глины.
Да вот, однако, никаких живых людей в этих планах никогда уж попросту вовсе-то еще не было.
Там существовали одни лишь разве что безликие фигуры, годные исключительно для жизни внутри бумажных схем.
И эти идеи, словно дурман, более чем вдоволь пропитали воздух первых революционных лет.
И все же сами истоки всей этой краснознаменной мути следует поискать никак не в самом перевороте, а куда значительно глубже — во всех некогда существовавших реалий дореволюционной эпохе.
Именно там, в адском котле гиблого социального брожения, всплыло все то, что прежде лишь вяло бултыхалось в сознании людей, более чем искренне ненавидевших те самые крайне же «отсталые» реалии своей отчизны.
Во всех ее чисто житейских проявлениях им яснее ясного только и виделось одно лишь самое самодовольное выпячивание вконец прогнившего остова отчаянно злого невежества.
Дореволюционная левая интеллигенция вообще вот так и упивалась всею той столь плотно окружающей ее тьмой — и именно ею она и оправдывала свое самое безмерное хотение все разом в единый миг перекроить и пересоздать в том самом совсем «ином духе».
Она никак не стремилась растопить лед людского недоверия и невежества — она пыталась расколоть его лютой силой.
А между тем извечная натянутость между властью, веками обирающей народ, и самим народом, закованным в бесправие и невежество, имела более чем глубочайшие исторические корни.
Совладать с ними наскоком было попросту так явно никак невозможно.
И абсолютное большинство интеллектуалов — это в той еще прежней России вполне до конца действительно понимали.
Да только вот сущий зуд под кожей так и требовал самых же вовсе незамедлительных действий.
А потому именно тогда и начались самые рьяные поиски «единственно верного» способа перевернуть общественную пирамиду — так, чтобы все стало вот именно «как и должно».
И ключевым элементом этого подхода стало чисто сознательное вытеснение живой реальности художественными и философскими абстракциями.
Художественная книга превратилась в тот самый чисто как есть полностью универсальный ключ буквально уж ко всему на всем белом свете.
То есть для человека, почти переставшего вглядываться в тьму таракань самых обыденных реалий, она собственно и стала ширмой скрывающей за собой всю чрезвычайно темную сторону общественной жизни.
Причем поскольку добро в книгах обязательно побеждает незыблемо корыстное зло то и весь мир следует вполне так пересоздать в точности в том виде в каковом он подан нам кем-то на блюдечке.
А между тем перекроить весь мир — не платье перешить.
Раз вот - это вполне еще будет обозначать самую острую необходимость сходу той еще твердую рукой пройтись скальпелем по телу общества, не различая, где мертвая ткань, а где живая плоть.
И чего тут только вообще поделаешь теоретики революционных изменений оказались чересчур уж грубыми хирургами.
Они вообще не понимали разницы между трупом, корпя над которым можно будет чему-то действительно научиться, и живым организмом, который никак нельзя резать без самой крайней к тому необходимости.
И со временем именно этот самый же неуемный подход и породил практиков — безграмотных, безжалостных, действующих как забойщики на гигантской бойне.
Народной стихии до чего запросто пустили кровь, причем без тени каких-либо даже и самых мимолетных сомнений.
Все «омертвелое», по чьему-то никак не здравому мнению, следовало сходу безжалостно разом отсечь.
Да только вот сами представители интеллигенции сколь неизменно осуществляли это всегда лишь только совсем уж голословно — теоретически.
Их оружием были не руки, а одни только громкие и обличающие слова.
И все же в их глазах горел яркий идейный пламень — именно тот, что растравливал воображение всякого никак неглубокомысленного простонародья.
Он так и вдохновлял на «подвиги» во имя тьмы, скроенной несколько иначе, чем прежде чисто по-большевистски.
Потому что уничтожив все главные основы морали и нравственности, общество никак при этом не становится лучше — оно лишь явно освобождает дорогу новой, еще более жестокой власти.
Раскрепощенная стихия вовсе не создает никакого равенства.
Она разве что до чего сходу воздвигает новый трон — выше прежнего.
И все до единой ступени к нему оказываются затем залиты самой вот обильной людской кровью.
Позднее — это сколь заледенело духом спишут на «трудности сложного и чисто переходного времени».
Но это одна лишь чудовищно лживая демагогия.
И в конечном итоге великая страна превратилась в тот еще наспех отрезанный ломоть от всей Европы.
Причем тот самый загнивающий Запад и стал витриной рая — на фоне самой отъявленной социалистической убогости.
И произошло — это явно вот никак не вопреки мечтам, а именно из-за них: слишком уж многим некогда снились чудесные сны о самом безоблачно светлом будущем.
Ну а путь к любому вполне так на деле реальному будущему лежит через самую откровенную грязь.
То есть через одну долгую, тяжелую, неблагодарную работу со всем, что касается безупречно настоящей реальности, а не благостных снов о куда поболее лучшей людской доли.
Да только та дореволюционная интеллигенция этого пути никак вот не приняла.
Свет книг показался ей вполне достаточным же ориентиром.
В нем она видела до чего вполне ясную дорогу в некое вовсе так иное грядущее.
Нужно было только лишь разом разрушить старую систему — и дальше все пойдет «само собой».
В этом и заключалась ее наиболее роковая ошибка.
Интеллигентский идеализм всегда вот сколь безответственно начинается со всяких наиблагих чувств.
А именно с того самого весьма так острого неприятия всей той более чем неизменной грязи, грубости, жестокости окружающего мира.
Ну а также вот и желания сколь еще вполне немедленно вырваться из удушающей повседневности — туда, где все чисто, ясно и логически до чего безукоризненно разом выверено.
И это именно в данном довольно общем устремлении всего мира российской элиты и скрывается его более чем откровенная явная уязвимость.
Потому как всякий идеализм, совершенно не желающий хоть как-то вот вообще соприкасаться с реальностью людского быта, неизбежно становится добычей демагога.
А тот демагог никогда не создает сам вот всякие благие идеи.
Он лишь радостно снимает сливки с неких чужих грез.
И сколь умело он берет готовый набор высоких слов — и подставляет под них простейшие, примитивные механизмы власти.
И для всего того ему нужен не народ, а аморфная людская масса.
Не человек ему нужен, а чисто абстрактная функция.
Совсем так не яркое и самостоятельное мышление трудящихся масс ему нужно, а твердая и ничем непоколебимая их вера.
Интеллигентский идеализм дает демагогу все необходимое:
— язык высокой абстракции; — моральное оправдание насилия; — убежденность в собственной правоте.
Дальше остается только самая явная узурпация.
А уж она совершается легко и почти незаметно — под лозунгами грядущего всеобщего сколь еще многое до чего вот страстно обещающего освобождения.
Потому что когда все то совсем недалекое прошлое было объявлено абсолютным злом, любая власть будущего уж явно покажется вполне так оправданной еще ведь заранее.
Так идея, задуманная как средство очищения, становится никак не наставительным инструментом сурового подчинения.
А всякий, кто даже на одну минуту усомнится, автоматически оказывается ярым врагом всего грядущего света.
Здесь уж собственно и возникает инквизиционная практика.
Она не требует лютой злобы — ей достаточно полной самоубежденности.
Она не нуждается в доказательствах — ей хватает до чего весьма липких ярлыков.
Она действует не из ненависти, а из «любви ко всему человечеству».
Именно поэтому вся та большевистская репрессия и была столь откровенно всеобъемлющей.
Она не карала за поступки — она изымала людей из жизни за несовпадение их мыслей с постулатами нисколько так вовсе непогрешимой идеи.
И всякая даже и совсем неверно закравшаяся кому-то в голову мысль, сомнение, инакомыслие превращались в преступление еще до того, как они были произнесены кем-либо вслух.
А это и есть самый доподлинный признак инквизиции: вина существует раньше действия.
Инквизитор совершенно не видит перед собой живого человека.
Он видит символ, носителя «заразы», отклонение от нормы.
И уничтожает его не как личность, а как угрозу гармонии чисто же воображаемого мира.
Так интеллигентский идеализм, презиравший грубость силы, сам приводит ее к самой полновесной отныне все на свете полностью единолично решающей власти.
Причем опорой ее будет служить именно та слепая вера народа в далекое и вовсе несбыточное чудо…
Причем все отклонения от нормы будут преследоваться столь беспощадно, что даже инквизиция могла бы позавидовать всей пламенной и крайне невоздержанной принципиальности господ большевиков.
И это буквально всякий вот демагог, прикрываясь высокими словами, более чем сходу выстраивает механизм тотального контроля — холодный, безличный, беспощадный.
Дальше система начинает пожирать уже своих прямых создателей.
Те, кто вчера писал статьи и сочинял лозунги, сегодня оказываются крайне так подозрительными.
Их прежняя утонченность становится самой явной уликой.
Их рефлексия — признаком самой откровенной неблагонадежности.
Инквизиция вовсе никак не терпит полутонов.
Она требует либо полного слияния с догмой, либо самого незамедлительного исчезновения.
И в этом смысле она буквально всегда антиинтеллектуальна — даже если родилась из неких интеллектуальных упражнений мозга нации.
Именно так замыкается круг.
Идеализм в муках совести за преступления царизма
