О книгоедстве
«Чудак человек — кто ж его посадит? Он же памятник».
Фраза Савелия Крамарова из фильма «Джентльмены удачи».
Ироничный эпиграф. Автору, точно вот куда, ближе нечто иное:
«Ну, а я б кой-кому засветил кирпичом».
Игорь Тальков
1
Цивилизация и культура вовсе так никак не составляют некоего цельного и более чем вполне безупречного единства.
Скорее, это две резко разделенные между собой части всего этого нашего современного нам бытия, лишь внешне и довольно грубо скрепленные между собой.
Цивилизация по самой своей природе хищна и утилитарна.
Она до чего неизменно служит прежде так всего простейшим плотским нуждам, хотя и старательно прикрывает их слащаво-благостной риторикой, одновременно с этим так и давя всходы духовности широкими колесами слишком вот подчас поспешного прогресса.
Культура же, напротив, нередко излишне возвышенна: она парит в облаках абстрактной добродетели и редко считает нужным спускаться на эту грешную землю, столь обильно доселе пропитанную людским потом и кровью.
И именно вот между этой чересчур возвышенной культурой и внешне респектабельной цивилизованностью, как между молотом и наковальней, и поныне зажато сознание человека нового времени.
С одной стороны — гулкий молот до чего сурового и чисто житейского быта, с другой — раскаленная от избыточного энтузиазма наковальня всеблагого духа. Отсюда и разрыв между тем, чего жаждет тело, и тем, что действительно способно возвысить душу над всею унылой серостью тупого мещанства.
В этих условиях средний человек легко мог оказаться самым уж явным заложником несбыточно прекрасных идей, по самым их рванным краям обрамленных чудовищно темными людскими страстями.
А именно это и открыло дорогу безликим, но лукавым силам, явно уж вполне всерьез ведь поднявшимся с самого дна общественной преисподней, а потому и сумевшим почти в одночасье все перемешать так, что прежний свет оказался объявлен тьмой, а непроглядная тьма — светочем самой непререкаемой истины.
Да только ведь эта тьма оказалась единственно «правой» лишь потому, что люди возвышенных мыслей слишком вот привыкли отгораживаться от всего того грубого и неблаговидного, предпочитая жить духом великой литературы.
И так, оно может быть, и чище — но общий дух народа от этого становится разве что лишь намного тяжелее и зловоннее.
Именно радужные иллюзии интеллигенции и сделали возможным то, что наивное население оказалось с такой уж до чего явной легкостью всецело охвачено той самой пламенной идеологией, сколь дешево распродававшей обещания необъятно всеобщего счастья в том самом радужно светлом грядущем.
Успех большевиков на этом бесславном поприще был поистине чудовищен: именно он создал условия для преступлений против всего человеческого — в масштабах, прежде так ранее уж доселе ведь вовсе невиданных.
Наступили долгие годы безнадежной разрухи, когда мораль начала корродировать так же быстро, как железо под проливным дождем. Страх откровенно разъедал души.
И главное — скукоживалась в том числе и самая до чего обыденная людская совесть.
Совершенно так любые этические принципы разом уж затем превращались в самый мелкий придаток некоей единственно «правой» партийной правоты.
Все прежнее — словно стены Иерихона — рушилось в пустоту нового абсолютизма.
И ведь главное все это совершалось именно под лозунгом очищения мира от доселе вот столь поднакопившейся в нем скверны.
И произошло это именно на фоне самого так безотчетного самозабвения цивилизации в момент ее наивысшего упоения собственной духовной мощью.
Сластолюбивые доброхоты начисто проморгали самое так начало более чем необратимого поворота массового сознания — того самого поворота, после которого нежные слова о светлом грядущем превратились в сколь плотно утоптанный грязный снег дороги в призрачно светлое самое же явное никуда.
2
Причем людские ресурсы, еще недавно казавшиеся попросту неисчерпаемыми, прямо на глазах превратились из живых индивидуальностей в песчинки, поднятые ветром своей неуемной эпохи, эпохи, слишком поспешно рвущейся к тем сколь еще весьма далеким пределам всеобщего блага.
И ведь главное само это благо вовсе так не мираж.
Это вполне реальная перспектива всегда открытого перед нами иного будущего.
Но схватить ее за хвост одним рывком вовсе так никак попросту уж невозможно.
Можно будет лишь до чего вот медленно и терпеливо рыхлить почву, чтобы грядущее действительно стало несколько посветлее.
И да будет оно когда-нибудь именно вот таким.
Однако тот яркий и радостный огонь перемен должен исходить из глубины человеческих душ, изнутри всей общественной жизни, а не с кафедр и трибун.
Когда же свет «истин» исходит от тех, кто подает необычайно абстрактные идеи на широком блюде, перед нами не путь, а всего лишь до чего далекий мираж.
И нет ничего опаснее такого миража, потому что он властно манит людей за собой.
Ну а, слепо следуя за маревом, никак невозможно будет построить ничего по-настоящему действительно живого.
Подлинное преображение человеческого духа принадлежит не сегодняшнему дню, а дню грядущему.
Именно людям будущего и предстоит же создавать условия для физического и душевного благополучия еще никак пока не родившегося человечества.
А нынешняя общественная жизнь и близко так явно никак не нуждается во всяком взрывном переустройстве.
Все на редкость звериное в человеке гаснет не от раздувания ненависти, а от самого верного познания всего сущего в этом мире.
В то время как ненависть никак не уничтожает скотское начало, а, напротив, до чего вволю выпускает его наружу.
Причем да, вся человеческая жизнь по-прежнему связана с безжалостными узами угнетения.
Но подобное устраняется должным интеллектуальным трудом и временем, а не истерическими воплями о вековой и всеобщей злющей несправедливости.
Однако именно здесь и берет свое начало страсть всяких «одухотворенных» реформаторов к более чем весьма немедленному очищению мира.
Все их идейное рвение при этом явно питается одной только сухой схоластикой, а не тяжким бытом окружающей нас действительности.
И все их блажные проекты по сущему преображению мира самых обыденных вещей будут при этом самозабвенно призрачны.
Эти крайне узко мыслящие умы острым, словно кинжал, взглядом различают лишь одну только яркую внешнюю сторону социальных идей, но упорно не замечают их внутренней крайне гнилой начинки.
А между тем сколь еще давно было пора начать очищать никак не лозунги, а сами идеи — от всей той абстрактной пустоты, так и зудящей в сколь многих ушах.
Но для этого нужно было сначала хоть сколько-то вообще оторваться от всего того самодовольного самосозерцания и повернуться всем лицом ко всей той откровенно грязной повседневности.
И именно этого многие культурные люди делать попросту вот явно никак не хотят.
Их духовное состояние величаво — и вместе с тем полностью аморфно.
Они пристально смотрят в сторону света, окончательно же при этом всячески отворачиваясь от той до чего грешной и грязной земли.
А впрочем да, с сущим бескультурьем никак не стоит якшаться без какой-либо совсем особой нужды.
Однако же защищать простой народ от притеснений власти, сколь еще душевно так от него отгораживаясь, попросту совсем вот уж невозможно.
И прежде так всего тут надо понять одну ту весьма вот простую вещь: настоящее преображение начинается не с общества, а с самого конкретного живого человека.
Не с подрыва всей той ныне существующей политической системы, а с самого так постепенного извлечения самых отдельных судеб из мрака безвестности и духовного запустения.
И ведь ясно же, что тот кто не умеет спасти одного, тот и пальцем не пошевелит, когда безвестно будут гибнуть целые миллионы.
И дело тут не столько в самой отъявленной злонамеренности, сколько в слепом заблуждении.
Причем одно из самых опасных свойств подобных мировоззрений — культ чувства при явном пренебрежении к разуму.
Хотя вот тот светлый ум еще уж явно следует применять не только для страстного обоснования великих теорий, но и для вполне верного осознания самых насущных требований весьма уж во многом никак непростой общественной жизни.
Мир он ведь точно не делится до чего еще строго на черное и белое.
Безусловных и безошибочных абсолютов в нем точно совсем так не существует.
Человека явно нельзя мысленно переносить из света в кромешную тьму по неким еще заранее заготовленным схемам.
И его надо вот всячески же пытаться хоть как-либо очищать, не боясь при этом всякой скверной запачкать свои собственные чистые ладони.
Застарелое зло никак не устраняется одним только резким и бойким движением. Здесь главное — отличить гнилую натуру, сросшуюся со злом изначально, от тех, кто оказался прикован к нему до чего длинной цепью несчастий и неудач.
Но для некоторых, разумеется, куда вот удобнее будет до чего с ходу объявить кого-нибудь совсем так безнадежно лютым врагом.
Да и вообще от всего неприятного в жизни легче уж будет именно отвернуться и сколь еще спокойно как и прежде вот только и вглядываться в удивительно лазурные дали литературной вселенной.
Она может быть ярка, прекрасна и удивительна, но внешний мир преломляется в ней слишком так весьма схематично и поверхностно.
А именно поэтому тот, кто слишком глубоко уходит в чужие фантазии, рискует утратить чувство сопричастности к бедам ближнего.
Правда вот, конечно, когда человек не только уж вполне отчетливо грязен сам, но и всячески более чем вдоволь распространяет свою грязь дальше, чрезмерно жалеть его явно не стоит.
Однако при этом очищать человека от скверны — дело более-менее всегда так достойное.
И уж тем более это будет гораздо честнее и праведнее чем просто вот с горечью отворачиваться от него лишь изредка при этом бросая в его сторону колючие взгляды.
Ведь от одного того крайне брезгливого отстранения наша жизнь чище вот точно не станет.
Многие цивилизованные, но дурные люди умеют прятать клыки и потому вполне же и кажутся галантными, отзывчивыми и душевными.
Но это все один только тот чисто внешний покров, то что внутри сколь неизменно совсем так другое, чем то что выставлено сколь вот сугубо наружно.
Ведь само собой оно разумеется, что при изменении внешних условий легко меняется одна только форма: звериное же начало теперь вот отныне будет успешно скрываться за ширмой весьма сладкоречивой благопристойности. Внешняя оболочка интеллигентности может быть выбелена до блеска, тогда как внутренняя суть останется при этом вовсе никак абсолютно нетронутой.
И именно потому вовсе нельзя просто же заронить в человека зерно чего-либо нового, никак не имея для этого внутренней почвы.
Грязь и мрак в человеческом «я» надо не косметически соскребать, а весьма последовательно перерабатывать и перерождать.
Ведь чтобы человечество действительно стало несколько лучше самого себя, нужна никак не наружная чистка, а глубокая встряска всей человеческой натуры.
И это лишь после того, как будет очищено самое дно человеческого подсознания, и впрямь еще станет возможен разговор о том вполне так доподлинно светлом
