красок, набор мазков или удачно найденную светотень объявлять открытием, называть элементом мира, не понимая, что в нашем ощущении природы и жизни нет ничего простого. Что везде и во всем сложнейший узор ткани Майи, что наше чувство красоты уходит в глубину сотен прошедших тысячелетий, в которых формировалась душа человека! Отразить эту сложность может лишь подлинное искусство через великий труд».
30
И ведь именно для того, чтобы тот крайне долгий путь к лучшей жизни в конечном счете явно не оказался сизифовым, и следовало же научиться быть куда ближе ко всему тому, что веками было перепачкано грязью неумытости, — к живому сердцу простого народа.
Но при этом не следовало вздыбливать слепые от рождения массы куда-то строго вверх, старательно нагнетая в них весь тот и без того накопленный доселе гнев.
Гораздо полезнее было бы при первой же возможности спускаться к людям и становиться рядом с ними — без поучений и без всякой кичливой позы.
И уж точно никак не наступать им при этом на пятки, не толкать их вперед даже во имя самых благих намерений и до чего величавых «светлых» идеалов.
А также следовало бы вполне уж честно признать и другое: в этой жизни ничто не меняется весьма так стремительно и сразу.
Путь подлинного преображения общества всегда вот невероятно долог и тяжел, а сытые разговоры и восторженные декларации лишь разве что растягивают его еще дальше.
И это именно ими в самую дальнюю даль и отодвигаются пестрые мечты о якобы совсем уж ином бытии.
То есть именно здесь слишком вот многие окончательно перепутали живую реальность со всеми теми чисто придуманными образами благой фантазии.
Мнимая же грядущая эпоха всеобщего счастья казалась сколь весьма ослепительно пламенной будучи как раз на своей вполне до конца единственно правой стезе.
Однако вся эта сладостная кутерьма была нацелена лишь на одно — на самое вот воображаемое «лучшее», никак не опирающееся на должный труд нынешнего настоящего.
А между тем подлинный вклад в грядущее счастье всегда требует не дежурных восторгов, а большого труда и терпения; не лозунгов, а самых разных форм воспитания подрастающего поколения; не яростных рывков, а медленного и упрямого движения вперед.
31
И казалось бы, все это отвратительно грязное былое следовало бы попросту же закопать в свежей могиле позавчерашнего прошлого.
Однако ради подлинного приближения будущего нужно было воевать не с до чего только длинными тенями давно свое отживших эпох, а весьма настойчиво выращивать живые ростки светлого грядущего.
Не крушить в капусту основы старого мира, а насаждать нечто лучшее и новое.
И ради этого вполне вот и стоило бы повозиться в грязи — терпеливо, последовательно, а главное безо всякой брезгливой позы.
Иного верного пути здесь попросту не было и нет, а заодно и не будет никогда существовать.
И это именно ради создания несколько лучшего бытия и следовало научиться — пусть редко, пусть вскользь, но на деле — соприкасаться всей тонкостью собственной духовности со всяким сколь еще липким жизненным сором. Потому что если интеллектуальная элита замыкается в стерильном вакууме абстракций, то сладковатый яд пропаганды неизбежно так низводит ее роль до самого так невольного обслуживающего персонала чужих, сугубо собственнических интересов.
А эти интересы всегда были и остаются сколь еще глубоко враждебны всякому реальному благополучию обездоленного народа.
И речь здесь вовсе не о чем-то давно ушедшем.
Наше несветлое прошлое зеркально отражается в нынешнем блеклом настоящем. Отсюда и та странная наивность некоторых современных представителей творческих профессий, которые с почти детской искренностью объясняют собственную востребованность «вкусами публики», «пошлостью времени» и «сладким мраком эпохи».
На деле же все куда проще.
Это не требования времени.
Это не рок истории.
Это обычный самообман, аккуратно подкрашенный под самую неразборчивую жажду большого финансового успеха и неземной славы.
32
Любой социальный заказ искусству может быть выполнен лишь в той мере, в какой само искусство оказывается готово продать свои принципы в обмен на сколь еще щедрую пайку.
И никак вот совсем оно не иначе.
Но отчего это вообще возникает потребность в таком заказе?
А все дело тут в том, что стремление к максимально простым решениям, к удобному изгибу жизни, самым естественным образом продолжается и в сфере духа.
Мы очень быстро привыкаем к комфорту, создаваемому техническим прогрессом, и столь же охотно переносим эту привычку в область мышления и чувств.
Техника избавляет нас от тяжких физических усилий.
Социальный заказ — от усилий сугубо внутренних.
И вот уже вместо живого напряжения рождается тот самый заранее готовый шаблон.
Вместо весьма достойного поиска смысла всего бытия — услужливая и готовая формула.
Вместо умственного труда — аккуратно упакованный суррогат казенного, совсем уж вовсе нездравого смысла.
Так личное удобство постепенно подменяет глубину, а мгновенность готовых ответов — настоящую интеллектуальную зрелость.
И человек, явно привыкший к исключительной пользе технического и незамедлительного решения сложных вопросов бытия, начинает требовать того же от искусства, философии и самой жизни.
Именно здесь круги и смыкаются: прогресс освобождает тело — и почти уж совсем незаметно подвергает дух коррозии.
33
Массам — хлеба и зрелищ.
Это само собой разом вполне так понятно.
Но чего же тогда будет потребно душе баловней судьбы — новых патрициев?
Ответ он более чем удивительно прост.
Технически изощренная цивилизация неизбежно жаждет особого стиля — такого, что будет никак недоступен простым смертным и потому станет надежной оградой между необычайно «возвышенными людьми» и сколь откровенно совсем так издали глубоко же прочувствованно презираемым ими плебсом.
Кое-кому точно вот возжелалось именно стиля, явно дозволяющего интеллектуальной элите сколь еще откровенно ощущать себя некоей отдельной кастой — по праву вкуса, языка и неких уж вовсе не житейских абстракций.
И, разумеется, всегда находятся те, кто с готовностью возьмутся исполнить данный социальный заказ.
В философии столь откровенно уходящей от живых реалий в метафизические туманы и бесконечные рассуждения о главной «сущности всего того ныне существующего бытия».
В политологии — заботливо прикормленной властью и превращающей обман доверчивого народа в культ того самого единственно правого вождя.
Как ни назови его должность — суть от этого не меняется: в России царя с тем же успехом можно было бы именовать главным кучером.
И именно под звездным сиянием весьма ведь обезличенно «светлого будущего» и произошло самое последовательное возрождение первобытной дикости — уже в декорациях самого новейшего века, и вправду ставшего эпохой самых изощренных открытий в области всеобщего нашего взаимоуничтожения.
Имперская помпезность лишь раздувает амбиции тех, кто силен не умом, а одной лишь весьма властной привилегией.
Военные и гражданские начальники начинают ощущать себя властелинами мира.
А между тем коли их «деяния» и отзовутся сквозь тысячелетия, то разве что вот только самым явственным чувством стыда и страха.
Наша планета весьма тонко настроена — и мы уже точно нарушили этот ее баланс, пусть чаще по глупости и жадности, чем по вполне сознательному злодейству.
И лучше бы нам вовсе не доводить до того, чтобы весь этот мир стал по-настоящему пустынным.
Идеология слепой силы, затачивающая когти хищных империй, выжигает человеческое в тех, кто принимает решения, оставляя при этом до чего широкие границы для самого так вполне же «допустимого» насилия.
Людей же превращают в винтики машины, созданной ради «государственного счастья», а не ради тихой радости каждой вот самой отдельной личности.
Такое счастье обретает плоть в образе бессменного вождя — и ослепляет собой все пространство подверженное его власти.
Символом становится не свобода, а страх.
Родное отечество начинает напоминать тюремную камеру со всем том вполне же соответствующим укладом.
Но тот самый тюремный пахан никогда уж не пересоберет всю действительность в несколько лучшем формате.
Он ведь служит лишь себе — и требует языческих обрядов, прежде всего человеческих жертв.
И этим явно заражается не только безликая толпа — этим заражаются и образованные люди, искренне верящие, что руль истории в «надежных руках».
А между тем чтобы избавить народ от тьмы, нужно быть светочем, греющим сердца, а не фонарем, едва освещающим дорогу.
Невозможно повести народ вперед, не соприкасаясь осторожно и трезво с самими темными сторонами общественной жизни.
Они становятся смертельно опасными лишь при погружении и растворении в них.
Извне же их можно рассматривать с любого расстояния — важно лишь быть готовым дать должный отпор.
Самый страшный зверь на свете — тупое людское невежество.
Вот подлинный враг прогресса.
Трагедия же состоит в том, что нашлись идеалисты, решившие зажечь солнце гуманизма, уничтожив вместе с неким чисто абстрактным злом и всех живых его будто бы изначальных носителей.
А простой народ явно поверил всем этим кликунам, явно зовущим толпу стать «вольными господами», — и взялся за дело с искренним рвением, по-старинке готовый умирать за громкие и гулкие идеалы.
И разумеется уж достаточно так, быстро затем нашлись и те, кто этим сходу вот верно воспользовался.
Верные себе демагоги шустро принялись строить общество древнего рабства в новой идеологической упаковке.
Подтянулось и «всеядное искусство», щедро кормящее массы сладкой, липкой пошлостью.
Она ведь крайне прилипчива.
И должно было смениться два поколения, чтобы стало ясно: обещанный путь ко всеобщему счастью был лишь одного только видимостью.
Однако толпу всегда можно вдохновить некими новыми лозунгами.
Она привычно со всею душою внимает своим властителям.
А потому при нужном «духе времени» массы столь же легко толкают из одного пламени в некое другое.
34
И при всем том роль искусства в формировании нового образа сознания у самого же простого обывателя поистине так велика.
Причем вовсе не обязательно, чтобы оно полностью открыто восхваляло прелести господствующей идеологии — зачастую в этом попросту нет никакой нужды.
Достаточно и того, что подлинно талантливое искусство либо откровенно продается, либо предназначается исключительно для избранных.
И тогда из него без особого труда лепится вполне удобный для всякой тоталитарной власти инструмент — пригодный для повседневного обслуживания ее еще изначально мертворожденной доктрины.
Разумеется, здесь никак не обойтись без помощи художников, скульпторов и кинорежиссеров, ибо именно их труд наиболее нагляден и доступен массовому восприятию.
А между тем эти духовные гиганты подчас живут в несколько ином, весьма отрешенном измерении, нежели тот самый остальной мир.
С высоты своего Олимпа им порой были почти неразличимы страдания масс — они оттуда вполне вот кажутся далекими, абстрактными, едва заметными.
И потому деятели искусства вполне так искренне будут способны творить
