до чего же настойчиво выращивать живые ростки светлого грядущего.
Не крушить в капусту сами основы старого и древнего, а насаждать нечто лучшее и новое.
И ради этого вполне уж стоило бы повозиться в грязи — терпеливо, последовательно, безо всякой отчаянно брезгливой позы.
А иного вполне верного пути здесь попросту явно так никак и не существует.
И это, считай ведь именно ради создания несколько лучшего бытия и нужно было вполне еще научиться — пусть редко, пусть вскользь, но вполне на деле соприкасаться с жизненным сором всей той великой тонкостью собственной духовности.
Потому что если интеллектуальная элита и впрямь замыкается в столь стерильном вакууме всяческих абстракций, то вот тот до чего веско подслащенный яд пропаганды более чем неизбежно низводит ее роль до того совсем же невольного обслуживающего персонала всяческих чужих, сугубо собственнических интересов.
А данные интересы всегда были и остаются глубоко же враждебны всякому безупречно реальному благополучию неизменно так во всем обездоленного народа.
И речь здесь никак не о чем-то сколь давно уж ушедшем.
Наше вот вовсе явно никак несветлое прошлое до чего так зеркально отражается в этом-то нынешнем блеклом настоящем.
Отсюда и странная наивность некоторых современных представителей творческих профессий, которые с почти детской искренностью явно так объясняют собственную востребованность «вкусами публики», «пошлостью времени» и «сладким мраком эпохи».
На деле же все куда только проще.
Это не требования времени.
Это не рок истории.
Это обычный самообман — аккуратно подкрашенный под чью-то явную неразборчивость в плане достижения должных финансовых средств и неземной славы.
32
Да только любой социальный заказ искусству может быть выполнен разве что лишь в той мере, в каковой само то искусство и впрямь уж оказывается вполне на деле готово к продаже.
И никак иначе.
Но зачем — это вообще так уж собственно и возникает потребность в данном заказе?
А все дело тут именно в том, что стремление к максимально простым решениям — к удобному изгибу жизни — естественным образом продолжается и в сфере духа.
Мы привыкаем к комфорту, создаваемому техническим прогрессом, и столь же охотно переносим эту привычку в область мышления и чувств.
Техника избавляет от физических усилий.
Социальный заказ — от усилий внутренних.
И вот уже вместо живого напряжения рождается вполне так готовый шаблон.
Вместо поиска — услужливая формула.
Вместо должного умственного труда — аккуратно упакованный суррогат чисто казенного никак не здравого смысла.
Так удобство постепенно подменяет глубину, а скорость готовых ответов - настоящую интеллектуальную зрелость.
И человек, привыкший к мгновенной пользе чисто технического решения всех сложных вопросов бытия, начинает требовать того же от искусства, философии и самой жизни.
На этом самом месте и смыкаются круги: прогресс освобождает тело — и незаметно всячески подвергает дух духовной коррозии.
33
Массам — хлеба и зрелищ.
Это само собой разом вполне так понятно.
Но чего же тогда будет потребно душе баловней судьбы — новых патрициев?
Ответ он более чем удивительно прост.
Технически изощренная цивилизация неизбежно жаждет особого стиля — такого, что будет никак недоступен простым смертным и потому станет надежной оградой между необычайно «возвышенными людьми» и сколь вот откровенно совсем вот издали глубоко же прочувствованно презираемым ими плебсом.
Кое-кому точно вот возжелалось именно стиля, явно так дозволяющего интеллектуальной элите сколь еще откровенно ощущать себя некоей отдельной кастой — по праву вкуса, языка и неких уж вовсе так не житейских абстракций.
И, разумеется, всегда находятся те, кто с готовностью возьмутся исполнить данный социальный заказ.
В философии столь откровенно уходящей от живых реалий в метафизические туманы и бесконечные рассуждения о главной «сущности всего того ныне существующего бытия».
В политологии — заботливо прикормленной властью и превращающей обман доверчивого народа в культ того самого единственно правого вождя.
Как ни назови его должность — суть от этого не меняется: в России царя с тем же успехом можно было бы именовать главным кучером.
И именно под звездным сиянием весьма так обезличенно «светлого будущего» и произошло самое последовательное возрождение первобытной дикости — уже в декорациях самого новейшего века, и вправду ставшего эпохой самых изощренных открытий в области всеобщего нашего взаимоуничтожения.
Имперская помпезность лишь раздувает амбиции тех, кто силен не умом, а одной лишь весьма властной привилегией.
Военные и гражданские начальники начинают ощущать себя властелинами мира.
А между тем коли их «деяния» и отзовутся сквозь тысячелетия, то разве что вот только самым явственным чувством стыда и страха.
Наша планета весьма тонко настроена — и мы уже точно нарушили этот ее баланс, пусть чаще по глупости и жадности, чем по вполне сознательному злодейству.
И лучше бы нам вовсе не доводить до того, чтобы весь этот мир стал по-настоящему пустынным.
Идеология слепой силы, затачивающая когти хищных империй, выжигает человеческое в тех, кто принимает решения, оставляя при этом до чего широкие границы для самого так вполне же «допустимого» насилия.
Людей же превращают в винтики машины, созданной ради «государственного счастья», а не ради тихой радости каждой вот самой отдельной личности.
Такое счастье обретает плоть в образе бессменного вождя — и ослепляет собой все пространство подверженное его власти.
Символом становится не свобода, а страх.
Родное отечество начинает напоминать тюремную камеру со всем том вполне же соответствующим укладом.
Но тот самый тюремный пахан никогда уж не пересоберет всю действительность в несколько лучшем формате.
Он ведь служит лишь себе — и требует языческих обрядов, прежде так всего человеческих жертв.
И этим явно заражается не только безликая толпа — этим заражаются и образованные люди, искренне верящие, что руль истории в «надежных руках».
А ведь чтобы избавить народ от тьмы, нужно быть светочем, греющим сердца, а не фонарем, едва освещающим дорогу.
Невозможно повести народ вперед, не соприкасаясь осторожно и трезво с самими темными сторонами общественной жизни.
Они становятся смертельно опасными лишь при погружении и растворении в них.
Извне же их можно рассматривать с любого расстояния — важно лишь быть готовым дать должный отпор.
Самый страшный зверь на свете — тупое людское невежество.
Вот подлинный враг прогресса.
Трагедия же состоит в том, что нашлись идеалисты, решившие зажечь солнце гуманизма, уничтожив вместе с неким чисто абстрактным злом и всех живых его будто бы изначальных носителей.
А простой народ явно поверил всем этим кликунам, явно зовущим толпу стать «вольными господами», — и взялся за дело с искренним рвением, по-старинке готовый умирать за громкие и гулкие идеалы.
И разумеется уж достаточно так, быстро затем нашлись и те, кто этим сходу так верно воспользовался.
Верные себе демагоги шустро принялись строить общество древнего рабства в новой идеологической упаковке.
Подтянулось и «всеядное искусство», щедро кормящее массы сладкой, липкой пошлостью.
Она ведь крайне прилипчива.
И должно было смениться два поколения, чтобы стало ясно: обещанный путь ко всеобщему счастью был лишь одного только видимостью.
Однако толпу всегда можно вдохновить некими новыми лозунгами.
Она привычно со всею душою внимает своим властителям.
А потому при нужном «духе времени» массы столь же легко толкают из одного пламени в некое другое.
34
И при всем том роль искусства в формировании нового образа сознания у самого же простого обывателя поистине так велика.
Причем вовсе не обязательно, чтобы оно полностью так открыто восхваляло прелести господствующей идеологии — зачастую в этом попросту нет никакой нужды.
Достаточно и того, что подлинно талантливое искусство либо откровенно продается, либо предназначается исключительно для избранных.
И тогда из него без особого труда лепится вполне удобный для всякой тоталитарной власти инструмент — пригодный для повседневного обслуживания ее еще изначально мертворожденной доктрины.
Разумеется, здесь никак так не обойтись без помощи художников, скульпторов и кинорежиссеров, ибо именно их труд наиболее нагляден и доступен массовому восприятию.
А между тем эти духовные гиганты подчас живут в несколько ином, весьма так отрешенном измерении, нежели тот самый остальной мир.
С высоты своего Олимпа им порой были почти неразличимы страдания масс — они оттуда вполне вот кажутся далекими, абстрактными, едва заметными.
И потому деятели искусства вполне вот искренне будут способны творить трафаретно-плакатную реальность — именно в том виде, который и впрямь оказывается наиболее удобен тем, кто в их Богом забытой стране держит власть не обладая при этом не малейшим же нравственным стержнем.
35
А люди безмерно возвышенные, пускай себе всласть наслаждаются всем тем чисто своим довольно-то малодоступным невежественным массам искусством.
Ну, а всякий простой народ при всем том еще и специально будут буквально-таки вдоволь обкармливать форменной пошлостью.
Причем осуществляться все это будет именно так ради самого уж до чего еще более чем извечного поддержания в обществе только лишь того одного вполне ведь полностью до конца устоявшегося состояния, при котором и существует то веками нисколько не изменяющееся повседневное расслоение…
Причем это вот, в сущности, и есть, собственно, то, что уж сегодня более чем повсеместно и происходит в России.
Пошлость народу – это именно тот всеобъемлюще статный новый лозунг современного российского шоу-бизнеса.
И уж смотря исподлобья вертикально вверх на всю ту совсем безвольно воспарившую к сизым облакам интеллигенцию, чиновники от современной культуры так и потирают при всем том руки и сколь искренне они вполне самодовольны!
А между тем всему тому их успеху на данном поприще неизменно способствует как раз именно то обстоятельство, что российская интеллигенция буквально пресыщена своим собственным донельзя многогранным, но явно при всем том довольно же подслеповатым самоощущением …
36
Однако все это относится разве что к тем творцам немассового искусства, кто в силу своей до чего откровенно эгоистичной элитарности и вправду оказывается почти недоступен пониманию всего того «бескрылого большинства».
А вот тех, кто видит мир иначе — по-своему, но без до чего только заумного оригинальничания, — тоталитарное общество не потерпит вовсе: таких оно планомерно и методично затравливает всеми имеющимися у него средствами.
И именно так, по «многочисленным просьбам трудящихся масс», к художникам, шагающим не в ногу, в свое время и применялись вполне наглядные и само собой удивительно веские бульдозеры.
Это, собственно, и был тот редкостно убедительный аргумент в том самом безумно яростном споре, каковое место по самому своему уж определению и должно было занимать всякое искусство, попросту никак не вписывающееся в утопически
