наказуемые деяния).
Есть вещи не предусмотренные уголовным кодексом, а между тем они могут омерзительнее любой обычной кражи.
Например: вполне возможно во время состоявшихся отношений вытереть свою грязную задницу об чьи-то светлые и чистые чувства.
И этого скорее всего никакие те еще внешние факторы заставить недочеловека сделать вовсе так явно ведь нисколько не смогут.
А вот ледяное отторжение может произойти по целому ряду причин и все они чисто так внешние.
Да и в самом общем смысле далеко не всему в жизни можно будет дать самое же простое и житейски удобное объяснение.
В сложных ситуациях необходимо разбирать все побудительные причины — без высокомерия и без всего того до чего только самодовольного морализаторства.
И уж тем более без привычки напяливать на чужую душу собственный, зачастую весьма неприглядный внутренний багаж — что происходит куда чаще, чем принято признавать.
То есть если уж вовсе нет возможности растопить лед в чьей-то слишком отстраненной душе, если в человеке слишком много темного и неясного, — это еще не повод спешно навешивать на него броский ярлык.
Равно как не стоит обольщаться и «светлыми людьми», искрящимися чисто внешней добротой.
Поскольку стоит только грубой силой вырвать таких людей из вполне привычной среды — и они первыми всех предадут, спасая собственную шкуру с тем еще самым более чем искренним энтузиазмом.
Таковы реальные законы жизни, а никак не благостные книжные фантазии.
Ласковое добро часто оказывается аморфным: оно держится не на внутреннем нравственном стержне, а на довольно комфортных внешних условиях.
Стоит этим условиям исчезнуть — и от показной гуманности не остается почти ничего.
8
И главное именно об этом литература чаще всего и молчит.
Даже в лучших своих проявлениях она склонна к четкому разграничению: вот злодеи, вот святые мученики, безвинно страдающие от чьих-то весьма коварных интриг.
А порой тем же ярким мазком во всю силу художественного чувства автора в ней до чего громогласно прославляются мужественные подвиги героев раз чего-либо подобного требует сама так сказать общая связующая нить повествования.
А между тем всякий человек — существо сколь удивительно цельное.
Ну а следовательно его душу явно нельзя уж вполне безнаказанно разрывать на самые отдельные фрагменты.
Однако художественная литература слишком ведь часто поступает именно так: она рвет правду о человеке на самые отдельные лоскуты, оставляя на виду лишь то, что удобно для вполне конкретного сюжетного изображения, а все «естественно лишнее» старательно прячет по дальним углам.
Как-то иначе, мол, оно будет никак совсем попросту неприлично.
Раз по-другому будет оно явно так никак вовсе уж неподобающе показывать человека во всей его более чем приземленной плоти и крови.
И тем более для подобных вещей довольно вот редко найдется место на страницах книги коли автору до чего мучительно окажется во всем и впрямь совсем неудобно сколь еще ревностно переносить на бумагу те самые крайне непритязательные, мелочные, противоречивые человеческие черты.
Срабатывает и другое: слащаво-благодушное неприятие всего, что попросту явно так не укладывается в довольно уж весьма строго очерченную авторскую картину мира.
Реальные явления общественной жизни попросту сходу выдавливаются совсем за пределы художественного пространства — как неэстетичные, как мешающие «высокой» композиции.
И в итоге перед читателем возникает не живой человек, а аккуратно отретушированная схема.
9
К тому же тот весьма возвышенный духом автор вполне искренне может решить, что рядовой читатель его никак иначе явно ведь попросту совсем не поймет — и потому как раз во имя «до чего безупречно наилучшего блага» этого самого читателя он и сочтет необходимым весьма ответственно подсластить всю ту исключительно так пресную действительность.
Да и вообще сладкие грезы и есть самый ходовой товар художественной литературы.
Их эксплуатируют все, кому оно только не лень.
Справедливости ради, корифеи жанра, заслужившие вековую славу, вряд ли занимались этим вполне ведь до конца сознательно.
Но великие писатели — тоже люди.
И они вполне могли породить до чего немало пространных иллюзий из самых наиблагих побуждений — вовсе не ради наживы, а из самого искреннего стремления утешить, вдохновить, приподнять.
Однако иллюзия, рожденная добрым намерением, остается иллюзией.
И если ею начинают искусно вживлять в реалии вполне естественной жизни - последствия уже никак не будут зависеть от всей кристальной чистоты исходного замысла.
10
И все-таки стоит еще и еще раз твердо подчеркнуть: великие мастера слова — тоже люди.
Ничто человеческое им никак не было чуждо.
Более того, непомерное возвеличивание писателей, порой доходившее до почти религиозного экстаза, нередко подталкивало их к своеобразному «подвигу великомученичества» — во имя сущего облегчения страданий народа.
Российская литература всей силой своего духа стремилась сделать все возможное, чтобы преобразить убогую действительность в некий ослепительно светлый образ совсем иного грядущего.
Но именно в этом и заключалась главная иллюзия.
Все это существовало прежде всего на белоснежной бумаге.
Начертанное там будущее оставалось критически призрачным — не более чем смутным прообразом, блеклым эскизом того, что лишь отдаленно маячило на самом дальнем горизонте.
Те «доблестные веяния», пришедшие в виде возвышенных чаяний и слащавых мыслей, оказались всего лишь ветром, разносящим пыльцу благих пожеланий.
Им не было суждено стать живыми ростками подлинного человеческого братства.
А между тем то настоящее преображение будет возможно же совершить только лишь как-то вовсе иначе.
Не через яростное разжигание сладких мечтаний, а через вполне конкретное воспитание неких отдельных личностей.
Не через опьяняющие души лозунги, а через последовательное формирование внутренней культуры внутри всех слоев общества.
К тем доподлинно лучшим дням можно будет прийти одним лишь только прямым путем — путем до чего долгого и трудного выращивания общей высокой культуры, а не окольной тропой всяких блажных иллюзий.
11
Ну а что, собственно, могли предложить миру классики мировой литературы XIX столетия?
Да ничего иного кроме разве что того самого весьма безудержного оптимизма, столь вдоволь настоянного на полете зрелой фантазии.
То есть, того самого изумительно ликующего предвкушения мира грядущего, которое они столь ведь щедро извлекали из собственного воображения.
А оно и впрямь было совсем уж чересчур разогрето бликами того пока вот должным путем никак еще никем не выверенного истинно «наилучшего будущего».
Данные новые духовные ценности более чем явственно рождались во многом как раз вот из снов наяву философствующих доброхотов, столь утонченно проживавших свой век в сущем как есть более чем надежном предчувствии самого вот начала преддверья «вполне так верного конца старого мира».
И все это было так ибо были те доблестные интеллектуалы совершенно так ослеплены более чем доселе диковинными техническими чудесами.
Но все это на самом деле были одни лишь и только шапкозакидательские настроения — порождение стремительных перемен, чисто механически увязанных с огромным и внезапным прогрессом в области строительства машин.
И все — это при том, что сами эти открытия не стоили и выеденного яйца пред всей необъятностью тайн, по-прежнему сокрытых от человеческого понимания.
И именно на этой зыбкой почве затем и возникла эволюционная теория пока вот точно существующая в одном том ее самом так безнадежно упрощенном виде — а вслед за нею появился и социальный дарвинизм, из которого, расправив плечи под теми отныне навеки опустевшими небесами, и вырос же лютый фашизм.
И ведь сама та теория Дарвина еще изначально была сколь откровенно схематичной — слишком простой для объяснения подлинного многообразия всей уж имеющей на этой земле жизни.
Ее точно вот следует весьма вот долго и последовательно усовершенствовать.
И она в конечном итоге по ходу пьесы вполне бы должна несколько так еще и еще трансформироваться.
Подобно тому как идеальный круг орбит планет солнечной системы Коперника уступил место эллипсам Кеплера, а затем те эллипсы по теории Эйнштейна стали вот несколько так приплюснутыми на своих полюсах, так вот и дарвинизм явно нуждается в некоторых весьма серьезных уточнениях и коррекциях.
Однако кое-кто точно вот бывает до чего еще чересчур поспешен в своих более чем залихватски скороспелых выводах.
И вправду зачем — это действительно со всем тем должным долготерпением дожидаться должного урожая всех тех только последующих широких открытий?
Куда получше будет сразу уж и начать пересоздавать этот мир заново раз он доселе существовал на тех совершенно зыбких и вовсе неправых принципах.
И ведь – это как раз именно то чересчур поверхностное знание, доверху перенасыщенное всею своей совсем же безнадежной самоуверенностью и порождает в конечном итоге самые вот необычайно жестокие социальные выводы.
И именно так всякие демонические постулаты и заняли место прежних тех еще средневековых догм.
И весь духовный «прогресс» обернулся всего лишь только заменой одних суеверий другими.
А социальное чутье и «идеологическая обработка масс» при этом все больше стали напоминать дрессировку слепо послушного своему поводырю стада.
Да, людей в разные эпохи воспитывают в совершенно так ином духе и форме.
Но главное в человеке явно так никак не меняется.
А все те до чего всемогущие технические чудеса явно так продвинули человечество вперед — главным образом в самом так вовсе иллюзорном измерении.
Они и впрямь облегчили нам быт, но одновременно с этим резко ускорили процесс оболванивания масс.
Современный человек стал апатичнее своего предка: ему создали искусственный мир, который круглосуточно смотрит на него со всяких глянцевых экранов.
И потому ясно тут лишь то одно.
Если цивилизация и не уничтожает ростки духовности окончательно, то по меньшей мере она делает их вялыми — водянистыми — лишенными внутренней силы.
12
И вообще та самая безнадежно нелепая попытка скорого и удивительно резкого переиначивания всей серой сущности человеческого духа почти неизбежно оборачивается смертным грехом — искусственно созданной первопричиной всего того последующего забвения и запустения.
Цветные миражи восторженных надежд на пресловутое «светлое завтра», совершенно так неосуществимые в обыденной житейской практике, нередко выжигают дотла все то, что просто и естественно, — подлинное человеческое естество.
И это по-настоящему гибельно для тех самых до чего далеких, но вполне возможных светлых дней будущего.
В теории все может выглядеть попросту так именно же безупречно.
Но с чистого листа никак невозможно будет начинать хоть сколько-нибудь поистине серьезные преобразования.
И пусть вокруг ад, достойный пера Данте, — это вовсе еще никак не повод, напрочь ослепнув пред призрачными вратами рая, сколь так беспечно переводить народ с третьего круга сразу же в шестой.
Большевизм
