по чему-то до чего только явно уж вовсе вовне этакой чудовищно модернистской серой обыденности.
И каждый глушит ее как только сам вот сумеет.
Ведь все тут средства оказываются вполне одинаково «хороши»: алкоголь, нескончаемое подглядывание как в щелочку за чужими специально для того снятыми соитиями, а также вот поиски суррогатных удовольствий любой степени пошлости.
И главным образом на помощь здесь приходит высокое искусство.
Столь откровенно уводя человека в дальние дали от всякой суровой реальности, оно до чего ведь нередко приучает его вполне полноценно отворачиваться от самых низменных сторон собственной души, как и от всех тех подлинных нужд ныне существующего общества.
И именно в этаком своем крайне бесславном качестве возвышенное искусство и превращается в ту самую псевдоинтеллектуальную жвачку, в кривое зеркало фантазии, пытающееся блестящей оболочкой на редкость верно замазать серость до чего затяжных и угрюмых будней.
Человек пресыщенный книжным творчеством явно так перестает остро мыслить — он начинает разве что лишь переваривать внешние впечатления.
И именно здесь до чего ярко обнаруживает себя все то нынешнее книгоедство: ибо то будет чтение уже не как путь ко вполне верному пониманию окружающих реалий, а как форма бегства. Книга при этом оказывается не тем весьма существенным мерилом всего того внешнего бытия, не инструментом прозрения, а будет она применяема именно как наркотик для сознания, стремительно ускользающего за всякую грань внешней реальности.
И литература при этом становится заменителем чисто житейского опыта, а эстетика — суррогатом жизни.
7
И именно такое искусство чаще ведь всего и навязывает серо-белое восприятие человеческих поступков — особенно в области нравственных пороков, что, разумеется, никак не относится к уголовно наказуемым деяниям.
Причем есть вещи, явно не предусмотренные уголовным кодексом, но при этом куда более омерзительные, чем иная вот кража. Например, можно во время вполне же состоявшихся отношений до чего цинично вытереть свою грязную задницу о чьи-то светлые и чистые чувства.
И на нечто такое никакие внешние обстоятельства человека явно вот не толкают: это может произойти только в свете всей той до чего только глубокой внутренней гнилости.
А вот ледяное отторжение может происходить по множеству самых разных причин, и далеко не все они коренятся в чьей-то самой отъявленной низости.
Да и вообще далеко не всему в этой жизни можно будет дать довольно простое и житейски удобное объяснение.
В сложных ситуациях вполне необходимо разбирать побудительные причины — без высокомерия и без самодовольного морализаторства.
И уж тем более без столь вот бесславной привычки напяливать на чужую душу свой собственный, зачастую весьма неприглядный внутренний багаж, что происходит куда только чаще, чем принято признавать.
Если нет возможности растопить лед в чьей-то весьма отстраненной от всего мира душе, если в человеке слишком много темного и неясного, это еще не повод поспешно навешивать на него весьма броский ярлык. А заодно и теми еще «светлыми людьми», так и искрящимися внешней добротой, обольщаться тоже вот явно никак уж не стоит.
Ведь стоит только до чего грубо вырвать их из той еще изначально привычной им среды — и они первыми всех предадут, спасая собственную шкуру с самым так до чего еще искренним энтузиазмом.
Причем таковы реальные законы жизни, а не весьма благостные книжные о ней фантазии.
Чересчур ласковое добро часто оказывается совершенно аморфным: оно держится не на внутреннем нравственном стержне, а на весьма комфортных внешних условиях.
Стоит этим условиям исчезнуть — и от показной гуманности почти ничего так разом не остается.
8
И главное — именно об этом величественная духом литература чаще всего и молчит.
Даже и в наилучших своих проявлениях она вполне склонна к слишком четкому разграничению: вот злодеи, а вот святые мученики, безвинно страдающие от чьих-то крайне коварных интриг.
А порою тем же размашистым мазком художественного чувства она до чего громогласно прославляет мужественные подвиги великих героев, если уж того вполне еще требует общая нить повествования.
А между тем всякий человек — существо удивительно цельное. А следовательно, вся его душу никак нельзя до чего безнаказанно разрывать на самые отдельные фрагменты. Однако художественная литература слишком вот часто поступает именно так: она рвет правду о человеке на лоскуты, оставляя на виду лишь то, что удобно для вполне конкретного сюжетного изображения, а все «естественно лишнее» старательно упрячет по самым дальним углам.
Иначе, мол, будет оно весьма и весьма крайне уж неприлично.
Поскольку как-либо по-другому будто бы явно так окажется вовсе и неподобающе показывать человека во всей его приземленной плоти и крови.
И тем более до чего редко находится место на страницах книги для тех крайне непритязательных, мелочных, противоречивых человеческих черт, которые автору до чего мучительно так неудобно будет переносить на бумагу.
Ну а заодно действует тут и нечто другое: слащаво-благодушное неприятие всего того, что никак не укладывается в строго очерченную авторскую картину мира. Реальные явления общественной жизни попросту выдавливаются за пределы художественного пространства — как неэстетичные, как бесславно мешающие чрезвычайно «высокой» идеалистической композиции.
И в итоге перед читателем возникает не живой человек, а аккуратно отретушированная его схема.
9
К тому же душка автор, крайне возвышенный духом, вполне еще искренне может решить, что всякий тот рядовой читатель как-то иначе его попросту и не поймет.
И именно потому — во имя сколь «наилучшего же блага» этого самого читателя и сочтет он необходимым весьма ведь ответственно подсластить слишком так никак не в меру пресную действительность.
Да и вообще сладкие грезы — один из самых ходовых товаров художественной литературы.
А потому их и эксплуатируют все, кому оно только не лень.
Справедливости ради, впрочем, надо вот все же более чем сходу заметить: корифеи жанра, заслужившие вековую славу, вряд ли, что занимались этим вполне до конца так сознательно.
Но великие писатели — тоже люди.
И они вполне могли породить немало пространных иллюзий из самых благих побуждений: не ради наживы, а из самого искреннего стремления утешить, вдохновить, приподнять.
Однако иллюзия, рожденная добрым намерением, остается той же иллюзией.
И если ее начинают искусственно вживлять в реальности самой жизни, последствия уже никак не будут зависеть от всей кристальной чистоты исходного замысла.
10
И стоит ведь еще и еще раз весьма твердо подчеркнуть: великие мастера слова — тоже люди.
Ничто человеческое им не было явно так никак чуждо.
Более того, непомерное возвеличивание писателей, порой доходившее почти до религиозного экстаза, нередко подталкивало их к тому сколь своеобразному «подвигу великомученичества» — во имя явного облегчения страданий народа.
Российская литература всей силой своего духа стремилась сделать буквально все возможное и невозможное, чтобы преобразить убогую действительность в ослепительно светлый образ несколько иного грядущего.
Но именно в этом и заключалась наиболее главная иллюзия.
Все это существовало прежде всего на белоснежной бумаге.
Начертанное там будущее оставалось критически призрачным — не более чем смутным прообразом, блеклым эскизом того, что лишь весьма отдаленно маячило на самом дальнем горизонте.
Те самые «доблестные веяния», явившиеся в виде возвышенных чаяний и слащавых мыслей, оказались всего лишь ветром, разносящим пыльцу благих пожеланий.
Им вот никак не было суждено уж действительно стать живыми ростками весьма доподлинного человеческого братства.
А между тем вполне настоящее преображение будет еще возможно разве что совсем иным путем: не через яростное разжигание сладких мечтаний, а через воспитание отдельных личностей; не через лозунги, опьяняющие души, а через самое последовательное формирование внутренней культуры во всех слоях общества.
И к тем лучшим дням можно будет прийти только прямой дорогой — дорогой долгого и трудного возведения бастионов высокой и, что не менее важно всеобщей культуры
И уж давно бы пора выбросить на помойку истории саму так сказать вовсе никак нескромную мысль о той или иной возможности куда-то еще суметь ведь дойти до чего и впрямь окольной тропой блажных иллюзий.
11
И что еще, собственно, могли предложить миру классики мировой литературы XIX столетия?
Да, пожалуй, ничего существенного, кроме того самого безудержного оптимизма, густо настоянного на зрелой фантазии.
То есть именно так до чего еще ликующего предвкушения грядущего мира, которое они столь вот щедро извлекали из самых чудовищных глубин собственного воображения.
А воображение — это было уж слишком не в меру разогрето бликами никем так еще и близко не выверенного самого вот будто бы «наилучшего будущего».
Новые духовные ценности во многом рождались именно из снов наяву философствующих доброхотов, утонченно проживавших свой век в до чего только надежном предчувствии самого скорого конца старого мира.
И так ведь оно было разве что именно уж потому, что эти доблестные интеллектуалы оказались явно слишком ослеплены всякими диковинными техническими чудесами своего времени.
Но все это по сути своей были одни только шапкозакидательские настроения — порождение чересчур стремительных перемен, механически довольно так крепко увязанных с тем совершенно внезапным прогрессом в области строительства машин. И все это при том, что сами эти открытия на деле пока не стоят и выеденного яйца перед суровой необъятностью тайн, по-прежнему сокрытых от всякого человеческого понимания.
И именно на данной весьма зыбкой почве и возникла эволюционная теория в ее нынешнем крайне упрощенном виде.
Ну а вслед за нею и поднял же голову увенчанную средневековыми рогами и тот самый социальный дарвинизм, из которого затем, под раз и навсегда опустевшими небесами и вырос лютый фашизм.
При этом еще сама та теория Дарвина как есть изначально была слишком так схематична — слишком проста для вполне полноценного объяснения подлинного многообразия земной жизни.
Ее вот явно так следовало долго и последовательно уточнять, развивать, усложнять.
А потому в конечном итоге она и должна была довольно так заметно во многом несколько еще трансформироваться. Подобно тому как идеальные круги коперниковских орбит со временем уступили место эллипсам Кеплера, так и дарвинизм нуждался и нуждается в весьма серьезных уточнениях и коррекциях.
Однако кое-кто всегда бывает слишком уж весьма поспешен в своих до чего скороспелых выводах. И вправду: зачем это вообще терпеливо дожидаться новых открытий, когда куда удобнее весьма немедленно взяться за пересоздание всего этого мира, раз он будто бы до сих самых пор держался на тех сколь отчаянно ложных и зыбких основаниях?
И именно такое поверхностное знание, доверху перенасыщенное самоуверенностью, и порождает в конечном счете самые жестокие
