вязкость быта, некоторые «возвышенные» личности явно решили никак не возделывать старый огород, а радостно перепахать его новыми, более острыми граблями.
Правда, они так и не удосужились того вот понять, что выбрали они для этого совершенно так вовсе неподходящий инструмент.
А может быть, им явно уж было вовсе вот как-никак безразлично, что именно вонзать в сырую землю, — лишь бы действовать шумно и эффектно?
Тот же Лев Толстой, обитая в своем любимом имении, все глубже погружался в необычайно самодовольное прекраснодушие.
А потому изображение человеческого быта в его произведениях — при всех их литературных достоинствах и мировом значении — оказалось вовсе совсем не безобидным.
Во многом оно явно сформировало привычку смотреть на жизнь сквозь призму морализующей абстракции, вместо того чтобы вполне отчетливо видеть всякую конкретную боль и до чего продуманно, веско сопротивляться слишком-то суровым нынешним реалиям.
19
И особенно губительным все — это оказалось для тех читателей, которые так вот и не научились проводить четкую грань между благой творческой фантазией и крайне суровой общественной действительностью.
В душах слишком многих российских интеллигентов художественная литература заняла чрезмерно главенствующее место — не только как форма тонкого соприкосновения с миром прекрасного, но и как способ вытеснения живой реальности красочными миражами, когда серую повседневность, считай уж нарочно подменяют придуманным пространством светлых ожиданий и возвышенных грез.
И главное во всем этом и близко ведь не было совсем уж никакой великой беды кабы не зло столь искусно умеющее маскироваться под всякое то еще истинное благо.
Подлая корысть слишком легко примеряет на себя одежды всякого доверчивого добра — и тут же начинает зверски извращать все его самые изначальные цели.
Именно так постепенно и вызревает совершенно бездушный радикализм: нелюди и прихлебатели, прикрываясь высокими словами, доводят общество до состояния самой безумной спешки, вооружившись до чего прямолинейными либеральными лозунгами.
А те самые первые носители всех этих грозных формул ничего подобного вовсе не замечают, а потому и столь же непринужденно продолжают весь свой сколь так весьма славный путь.
И если они когда и перестанут щебетать о райском грядущем, то лишь тогда, когда окажутся лицом к лицу с широченной плахой.
А пассивное большинство, как варилось оно в собственном соку, так и продолжит оно в нем же вариться — безмолвно, инертно и покорно.
20
И, разумеется, все это никак не относится к людям по-настоящему сильным духом и телом.
Да только и они подчас могут слишком уж яростно закружиться в диком хороводе сказочных грез.
Этот красочный мир более чем строго увлекает их, облекаясь в одежды подлинной реальности, и потому они идут к свету, никак не замечая, что вокруг по-прежнему царит самая кромешная тьма.
Более того, тьма эта только еще гуще и гуще сгущается, прикрывшись, словно фиговым листком, самыми наилучшими людскими чаяниями и надеждами.
Причем одно из важнейших качеств людей, живущих внутри кокона литературных мечтаний, — слепая доверчивость ко всякому, кто изрекает длинные и пафосные речи.
А дальше — всего только те два самых коротких шага до подобострастного услужения нахмуренным холуям воинственно тупой идеологии.
Ее приверженцы громогласно вещают о всеобщей сплоченности и непримиримой борьбе во имя торжества аляповатого «счастья для всех».
И ведь самое твердое обоснование для данного подхода к действительности как раз и составили те интеллигентские принципы, что выросли из бескомпромиссности и прямолинейности, никогда уж вовсе при этом не знающих совсем никакой меры.
Да и сама та повседневная реальность еще изначально совсем не спешит хоть как-то подстраиваться под всякие красивые схемы.
Она всегда грубее, сложнее и упрямее любых, сколь еще угодно изощренных абстрактных построений.
Но это именно как раз-таки тот аналитически однобокий ум, сколь же весьма упоенный собственными концепциями, и становится самой явной предтечей той до чего еще бескомпромиссной «чистоты рук», не запятнанных ни малейшими житейскими коллизиями.
И потому именно он в конечном счете делается самым надежным источником всеядных, ласковых ожиданий скорых и непременно благих перемен.
21
А главное — непомерно так высока будет цена всей этой изумительно благостной восторженности, скованной цепями немыслимо сладостных ожиданий.
И цена эта поистине ведь ужасна.
Потому что нечто подобное явно приводит прежде всего к расхлябанности душ — к привычке видеть одни лишь книжные образы вместо более или менее подлинных реалий жизни.
И в этом ярком сне, сущем калейдоскопе радужных иллюзий, можно прожить всю жизнь — и, в конце концов, это личное дело каждого.
Но когда людей такого склада среди работников умственного труда становится слишком вот много, уже никак не приходится удивляться тому, что суровые будни житейского быта начинают напоминать дантов ад — и отнюдь не на белой бумаге.
И разумеется, почти так ни у кого не было сколь еще откровенно злых намерений.
Те, кто бороздил просторы литературной вселенной в поисках идеалов, хотели только добра и света — сразу для всех, а не только для самих себя.
Они вполне искренне стремились приблизить свет и отодвинуть тени лютой тьмы.
Но для всего этого требуется умение, а не одно лишь и только страстное желание.
Ибо желаемое, растравливая воображение, не приближает цель — оно лишь делает ее еще куда только более заманчивой.
Именно так и рождаются ожидания грядущих благ у тех, кто безудержно упивается сиянием ярких истин, туманно отраженных в фолиантах философской литературы.
А в ее дебрях слишком вот много извилистых троп и слишком мало прямых дорог, действительно ведущих к суровой действительности.
И главное: никакие, сколь угодно веские, философские течения не меняют основного русла жизни.
Они лишь разве что возводят на его пути плотины и запруды, мешая ему течь самым естественным ходом.
От пресных и сухих постулатов нередко веет сладковатым духом умерщвленной естественности: в книгах некоторых — далеко не всех — авторов явно преобладает елей сколь безнадежно вычурной искусственности.
А рядом с этим почти неизбежно возникает и нечто вовсе вот другое — совсем не безобидная жажда всепожирающих перемен, яростно алчущая сказочно наилучшего грядущего.
22
А между тем подлинная и горькая правда заключается именно в том, что для будущего счастья всего человечества вовсе так не требовалось изобретать ничего того действительно лишнего.
Достаточно было просто жить и развиваться по старинке — без надрыва и безо всяких истерических рывков.
То есть именно так, как все это и происходило до огненно-революционного перелома начала XX века.
Но кто это в ту еще дореволюционную эпоху и впрямь вот вполне так всерьез на деле пытался хоть как-то обуздать те самые слишком уж разгулявшиеся фантазии?
Кто это тогда действительно вот как следует занялся весьма трезвым переосмыслением самых обыденных нужд нового индустриального общества?
Хотя коли уж вообще и браться за обновление заржавленного механизма государственного обустройства, то ведь при всем том только и следовало руководствоваться именно так логикой самой жизни, ее наиболее естественными причинно-следственными цепями, а не отвлеченными философскими постулатами, пристроенными к реальности чисто так вовсе совсем уж извне.
Потому что, чрезмерно увлекаясь фантазированием, вовсе нетрудно будет заново воспроизвести до чего стародавние средневековые грезы о будущем рае — лишь под той куда поболее броской вывеской.
И ведь все те ослепительно яркие, по сути мифические конструкции затем и были до чего еще насильственно же притянуты ко вполне конкретным планам общественного переустройства.
Причем да уж чисто внешне все это и впрямь выглядело до чего еще красиво и вполне уместно.
Но показная величественность только лишь подчеркивала убогость и аморфность прожектов, возведенных на одном сколь быстро вот высыхающем песке.
Самой уж главной первопричиной всему этому стал именно тот воинственный нигилизм, загодя подтачивавший сами основы живой современности, — а также восторженное окуривание грядущего дифирамбами о самой так скорой погибели «проклятого прошлого».
И это именно в том до чего сыром, подвально-темном сталинском грядущем этим намерениям и суждено было обрести свое практическое воплощение — в руках тех, кто пожелал захомутать массы сладковатой на вкус, но смертельно горькой по своим плодам атеистической идеологией.
23
Разумеется, подробное обсуждение перспектив лучшей жизни необходимо — и многим оно по-настоящему нужно.
Но такие разговоры никак не должны рождаться на почве яростного отрицания прошлого.
Новый дом общества не строится за весьма короткий человеческий век.
А потому разумнее укреплять стропила старого, чем расшатывать их на диком ветру внезапных перемен.
Однако для тогдашних радикалов сам факт существования древнего здания самодержавия был до самого еще отчаяния оскорбителен.
То, что эта обветшалая конструкция все еще держалась, приводило их почти в исступление.
Российские либералы хотели света и общественного разума — а получили серые времена тьмы, всевластие грубой силы и торжество слепого невежества.
Между тем дореволюционной России до подлинно светлых дней было вовсе не столь уж некогда и далече.
Нужно было лишь трезво, без истерик и рывков, шаг за шагом улучшать жизнь существующего общества.
И этого уж точно никак нельзя было добиться бескрайним уничтожением неординарных людей — тех, кто действительно более чем выпукло отличался от серой массы.
Толпа всегда вполне беспородна и стадна.
Интеллектуально она совсем вот бесплодна.
И потому яркая заря новой краснознаменной эры могла быть только лишь однотонно кровавой.
Настоящий духовный прогресс был возможен лишь через индивидуальное развитие каждой отдельной личности.
Так со временем и возникает новый конгломерат общественного сознания.
Менять иконы на лозунги, а знамена — на портреты ничтожных вождей — занятие поначалу может быть и довольно веселое.
Но разве от этого хоть как-то поменяется сама природа ныне существующей власти?
Чтобы механизм управления заработал иначе, требовалось просвещение народа — а не отравление его души сказками о скором пробуждении от векового сна и о лампочке Ильича как новом исключительно так ярком солнце вселенной.
Вместо распространения восторженных прокламаций вполне следовало научить людей хоть сколько-нибудь думать.
Ну и разумеется вполне возможно было на деле раз за разом действительно пытаться хоть как-то уж еще вытаскивать самых отдельных личностей из мрака совсем так до чего весьма сурового невежества.
Но это было сколь явно так совсем неудобно.
А еще и попросту вовсе никак невыгодно.
Куда попроще будет мечтать о великих благах абстрактного грядущего, чем терпеливо возделывать почву нынешнего настоящего.
И потому аромат светлого завтра явно подтачивал тепло внутри простого
