самое истинное людское благо.
Подлая корысть она до чего легко примеряет на себя одежды доверчивого добра — и тут же начинает извращать его цели.
Именно так постепенно и вызревает радикализм: нелюди и прихлебатели, прикрываясь высокими словами, доводят общество до состояния безумной спешки, столь верно при этом вооружившись всякими прямолинейными либеральными лозунгами.
А первые носители этих грозных лозунгов всего этого точно вот никак не увидят, а потому и продолжат свой славный путь, причем если и перестанут они щебетать о некоем райском грядущем, только то только тогда когда уж окажутся они лицом к лицу с плахой.
А пассивное большинство, как варилось оно в своем собственном соку, так и продолжает в нем и далее вариться — безмолвно, инертно, покорно.
20
И, разумеется, все это никак сходу не относится к людям по-настоящему сильным духом и телом.
Да только вот они подчас могут уж слишком вот ярко в диком круговороте кружиться в обнимку со всем тем красочным миром сказочных грез.
Он их чересчур увлекает облекаясь в одежды истинно настоящих реалий, а потому данные люди и идут и идут к свету никак при этом вовсе не замечая, что вокруг царит точно та же кромешная тьма.
Так она еще и сколь вот всеобъемлюще сгустилась так вот и прикрывшись словно фиговым листочком самыми наилучшими людскими чаяниями и надеждами.
Причем одним из тех крайне важных для описания качеств людей живущих внутри кокона всяческих тех еще литературных мечтаний является вот та самая слепая доверчивость ко всякому, кто изрекает длинные и пафосные речи.
А дальше — всего только два шага до подобострастного служения нахмуренным холуям воинственно тупой идеологии.
Ее приверженцы сколь еще громогласно вещают о всеобщей сплоченности и непримиримой борьбе во имя торжества аляповатого «счастья для всех».
А в основание данного подхода к действительности легли именно те самые интеллигентские принципы, выросшие из бескомпромиссности и прямолинейности, вовсе так никак никогда не знающих меры.
И это все при том, что сама повседневная реальность изначально вовсе ведь никак не спешит хоть как-то подстроиться под всякие красивые схемы.
Она всегда грубее, сложнее и упрямее любых абстрактных построений.
Но именно тот аналитически однобокий ум, упоенный собственными концепциями, и становится самой явной первопричиной той самой «чистоты рук», никак не запятнанных мелкими житейскими коллизиями.
А вместе с этим — и источником всеядных, ласковых ожиданий скорых и непременно благих перемен.
21
А главное — непомерно высокая цена всей той изумительно благостной восторженности так ведь и скованной цепями немыслимо сладостных ожиданий, и впрямь-то ведь оказывается более чем немыслимо ужасной.
Потому как нечто подобное приводит, прежде всего, к самой явной расхалаженности душ — к привычке видеть одни лишь только книжные образы вместо более-менее доподлинных реалий жизни.
В этом ярком сне калейдоскопа радужных иллюзий можно прожить всю жизнь — и это, в конце концов, личное дело каждого.
Но когда людей такого склада среди работников умственного труда становится слишком ведь много, уж никак не приходится тогда удивляться тому, что суровые будни житейского быта и впрямь начинают собой напоминать дантов ад — и отнюдь не на белой бумаге.
При этом, конечно, почти ни у кого не было каких-либо явственно злых намерений.
Те, кто бороздил просторы литературной вселенной в поисках идеалов, хотели только добра и света — сразу для всех, а не только лишь разве что для самих себя.
Они до чего только искренне стремились приблизить свет и отодвинуть тени тьмы.
Но для всего этого требуется умение, а не одно лишь разве что страстное желание.
Ибо желаемое, растравливая воображение, не приближает цель — оно лишь делает ее более чем гораздо заманчивее.
Именно так и рождаются интуитивные ожидания грядущих благ у тех, кто сколь еще безудержно упивается сиянием ярчайших истин, весьма туманно отраженных в фолиантах философской литературы.
А в ее чертовых дебрях — слишком много извилистых троп и слишком мало прямых дорог на деле верно ведущих ко всем реалиям суровой действительности.
И главное: никакие до чего веские философские течения никак не меняют основного русла жизни.
Они лишь возводят на его пути плотины и запруды, мешая ему течь своим естественным ходом.
От пресных и сухих постулатов нередко веет сладковатым духом навек умерщвленной естественности: в книгах некоторых — далеко не всех — авторов преобладает елей самой вычурной искусственности.
А рядом с этим почти неизбежно присутствует и другое — небезобидная жажда всепожирающих перемен, яростно алчущая сказочно наилучшего будущего.
22
А между тем подлинная и горькая правда заключается в том, что для будущего счастья человечества вовсе не требовалось изобретать ничего лишнего — достаточно было просто жить и развиваться по старинке, без надрыва и безо всяческих истерических рывков.
То есть так, как это происходило до огненно-революционного перелома начала XX века.
Но кто это в ту еще дореволюционную эпоху всерьез так хоть как-то пытался обуздать чересчур уж разгулявшиеся тогда фантазии?
Кто это в то время на деле действительно занялся вполне трезвым переосмыслением самых обыденных нужд нового индустриального общества?
А ведь если уж и браться за обновление заржавленного механизма государственного обустройства, то следовало вот всегда руководствоваться логикой самой жизни, ее естественными причинно-следственными цепями, а не отвлеченными философскими постулатами, пристроенными к реальности откуда-то явно извне.
Потому что, чрезмерно увлекаясь фантазированием, совсем нетрудно будет воспроизвести до чего стародавние средневековые грезы о будущем рае — лишь под новой вывеской.
И эти ослепительно яркие, по сути мифические конструкции были затем насильно притянуты к вполне конкретным планам общественного переустройства.
Внешне все это выглядело вполне так красиво.
Но показная та величественность лишь подчеркивала убогость и аморфность прожектов, возведенных на одном только быстро высыхающем песке.
Первопричиной же всему тому стал именно тот воинственный нигилизм, загодя подтачивавший сами основы живой современности, — а также восторженное окуривание грядущего дифирамбами о скорой гибели «проклятого прошлого».
И именно в том сыром, подвально-темном сталинском грядущем этим намерениям и было суждено обрести свое практическое воплощение — в руках тех, кто пожелал захомутать массы сладковатой на вкус, но смертельно горькой по своим плодам атеистической идеологией.
23
Разумеется, подробное обсуждение перспектив лучшей жизни необходимо — и многим оно по-настоящему нужно.
Но такие разговоры никак не должны рождаться на почве яростного отрицания прошлого.
Новый дом общества не строится за весьма короткий человеческий век.
А потому разумнее укреплять стропила старого, чем расшатывать их на диком ветру внезапных перемен.
Однако для тогдашних радикалов сам факт существования древнего здания самодержавия был до самого так отчаяния оскорбителен.
То, что эта обветшалая конструкция все еще держалась, приводило их почти в исступление.
Российские либералы хотели света и общественного разума — а получили серые времена тьмы, всевластие грубой силы и торжество слепого невежества.
Между тем дореволюционной России до подлинно светлых дней было вовсе не столь уж некогда и далече.
Нужно было лишь трезво, без истерик и рывков, шаг за шагом улучшать жизнь существующего общества.
И этого уж точно никак нельзя было добиться бескрайним уничтожением неординарных людей — тех, кто действительно более чем выпукло отличался от серой массы.
Толпа всегда вполне так беспородна и стадна.
Интеллектуально она совсем так бесплодна.
И потому яркая заря новой краснознаменной эры могла быть только лишь однотонно кровавой.
Настоящий духовный прогресс был возможен лишь через индивидуальное развитие каждой отдельной личности.
Так со временем и возникает новый конгломерат общественного сознания.
Менять иконы на лозунги, а знамена — на портреты ничтожных вождей — занятие поначалу может быть и довольно веселое.
Но разве от этого хоть как-то поменяется сама природа ныне существующей власти?
Чтобы механизм управления заработал иначе, требовалось просвещение народа — а не отравление его души сказками о скором пробуждении от векового сна и о лампочке Ильича как новом до чего только ярком солнце вселенной.
Вместо распространения восторженных прокламаций вполне следовало научить людей хоть сколько-нибудь думать.
Ну и разумеется вполне возможно было на деле раз за разом действительно пытаться хоть как-то уж еще вытаскивать самых отдельных личностей из мрака до чего только весьма сурового невежества.
Но это было сколь явно так совсем неудобно.
А еще и попросту вовсе никак невыгодно.
Куда попроще будет мечтать о великих благах абстрактного грядущего, чем терпеливо возделывать почву нынешнего настоящего.
И потому аромат светлого завтра явно подтачивал тепло внутри простого человеческого естества.
Выход оставался один — общественный взрыв.
А взрыв он всегда сколь еще оглушительно разрушителен.
Социальная безысходность, чувство унижения и неравенства годами копили темную энергию.
И стоило лишь только пообещать самое так мгновенное спасение — как она вырвалась уж сходу наружу.
Люди, ожидавшие манны небесной от книжных истин, не понимали главного:
насильственная смерть прошлого неизбежно рождает ад невообразимо грозного будущего.
Ад, затмевающий все прежние ужасы.
Правда те идеалисты были сколь еще искренни.
Они готовы были терпеть любые страдания народа ради своих единственно верных прожектов.
А между тем в это новое время следовало поднимать на щит не идеи — а знания.
Не лозунги — а просвещение.
Историю никак нельзя отменить.
Ее можно лишь перенаправить в некое иное русло.
И потому за разукрашенным паровозом помпезной идеи с красными знаменами неизменно тянулся состав самодовольной тупости — той самой, что особенно вольготно чувствует себя в той и в мирное время полуголодной стране.
24
Одной из главных причин того, почему история со скрежетом свернула в кровавую бездну социального зла, стала как раз та самая упоенная вера множества наивных людей в возможность мгновенно превратить добрую сказку в самую безукоризненно житейскую действительность.
Кое-кому явно казалось, будто будет вот достаточно разве что одного рывка — и мир вскоре явно так переменится.
Но подобные фантазии только вот ускоряют самое незамедлительное падение назад, в дикую и стадную первобытность.
А Языческий культ скорее всего потребует человеческих жертв.
И власть деспота — тем более без них жить вовсе вот никак совсем уж не может.
Причем если та плеть становится сугубо идеологической, она вот точно так тогда обретает весьма дополнительную точность и самую чудовищную смертоносность.
Это, впрочем, никак не означает, будто идеология не должна играть никакой вообще роли в жизни общества.
Обсуждение дальнейших путей развития крайне
