разуме, ответственно ведущем народы Земли к некоему удивительно лучшему будущему.
Ну а иначе всякое внешнее добро будет разве что лишь экранировать внутреннее зло — самодовольную уверенность в праве управлять миром по собственной прихоти.
И в конечном-то счете самым ведь явным каноном нового бытия собственно так и стали великая литература и та крайне отвлеченная философия: обе при этом устремлены к далекому горизонту и обе до чего напрочь оторваны от всякой грязной, весьма и весьма насущной действительности.
3
Именно этакие кисельные берега розовых мечтаний о якобы совсем так невероятно близком рае и сделали его еще только поболее туманным — призрачным до самой полной же неосязаемости.
Снобам-теоретикам страстно хотелось как можно поскорее дождаться плодов светлого добра, но они не пахали грешную землю, а лишь орошали ее горючими слезами по поводу до чего еще совсем безысходной судьбы всякого, кто с утра до вечера трудится, не разгибая спины.
Да и вообще всем этим жаждущим перемен интеллектуалам было попросту никак недосуг орошать иссохшие поля людского сознания светом подлинного просвещения.
Их мысли парили слишком высоко, а земля под ними оставалась более чем неизменно выжженной вековым невежеством и досыта залитой невинной кровью.
Кровь эта лилась щедро и бесславно — руками правителей, безумно состязавшихся друг с другом в жестокости и цинизме.
Серые умы в лампасах и второстепенные политики вынашивали всякие так грандиозные планы, прикрывая все это пустыми разговорами о некоем чисто абстрактном народном благе.
Но хуже всего то благо, которое сколь широко объявляется именно всеобщим.
Когда «светлое счастье для всех» возносится на щит, оно вполне так становится до чего еще универсальным оправданием самых диких зверств.
Сколь так весьма последовательная деградация человеческих качеств почти неизбежно сопровождается до чего еще «доблестным» дроблением общества на всякие беспрестанно враждующие между собой фракции.
Да и вообще тот беспрестанно лязгающий железом технический век легко превращает людей в машины с мотором в груди вместо сердца. А где-то отсюда и крайняя форма отчуждения: вчерашние друзья, расколотые политикой, до чего быстро становятся лютыми врагами, ибо всякое инакомыслие отныне объявляется сущим же преступлением.
Да и вообще фанатическая вера в святую обязанность каждой личности сходу так всем уж миром приблизить эпоху всеобщего грядущего счастья вполне так делает общественную жизнь попросту считай так невыносимо бредовой.
Попытка же разом создать идеальное грядущее из пустоты очень ведь скоро уничтожает или переписывает всякое прошлое.
А вслед за ним — и само собой до чего вычурно изменяется и само настоящее.
Но есть и другая разновидность бегства от всякой насущной реальности: ожидание чуда от черно-белого текста в твердом переплете.
И это ведь именно из непосильного сплава литературных грез с казенной действительностью и возникают затем еще попытки чисто так насильственно же привить быту черты всецело вот чисто заоблачного идеала.
Причем все это совершается грубо, аляповато и с самым отчетливым душком до чего отъявленного популизма.
Ну а коли та самая до чего еще упрямая действительность весьма вот упорно отказывается становиться именно такой, какой ей будто бы и впрямь надлежит действительно быть, то вот значит, виновных следует еще поискать именно посреди столпов старой, будто бы считай окончательно обветшавшей жизни.
А именно отсюда и берут начало всякие радикальные мировоззрения, а вместе с ними и зарождаются всякие же доблестные устремления разом снести бы все до основания, не оставив при этом и камня на камне от всего того совсем так ныне опостылевшего прошлого.
А затем, уже после победы бравурных революционных идей, и возникают до чего только яркие декорации гигантского театра под открытым небом, в котором пошло и бесконечно только вот и ставится все та же революционная оперетта.
Ну а за всеми теми крайне аляповатыми декорациями буквально повсюду стоят жуткие миазмы совсем неустроенного быта — еще и впрямь куда поболее тяжелые, чем прежде.
И при всяком великом перевороте прежде так всего гибнут именно лучшие люди.
И это именно слишком так чересчур утилитарное восприятие книг и породило тех интеллектуалов, которые затем вот и стали катализаторами революционных событий, что столь вот вскружили головы и взбудоражили всякие серые массы простого народа.
Да только вот многие авторы достойных книг в этом вовсе никак не виноваты.
Писатель имеет полное право преувеличивать, отчаянно скрести мыслью по самому дну жизни.
И он имеет право весьма тщательно окрашивать мир в несколько иные тона, чем те, что были еще изначально ему предписаны самым так «естественным порядком всех общих вещей».
В процессе творчества автор явно приподнимается над всею серой и никчемной людской повседневностью.
Автор художественного произведения творит новое слово в литературе находясь в состоянии вдохновенного упоения.
И если кто-то до потери чувств одурманивается самим запахом чужой мысли виноваты здесь прежде всего никак не писатели, а те, кто превращает яркую художественную метафору в светильник освящающий ему дорогу во тьме всех тех чисто житейских его скитаний.
Есть ведь среди нас и такие, кто до чего охотно питается чужим вдохновением и пытается жить среди муз, не пачкая рук о серую реальность. И ведь именно эти до чего еще нередко принимают кривое зеркало литературы за саму плоть всей жизни.
А вот здесь и кроется подлинное книгоедство.
То есть это и есть самое так удивительное превращение инструмента для ухода за садом в сам сад — со всеми его цветами и плодоносящими деревьями.
Хотя вот между тем всякая литература, как правило создается людьми, до чего нередко живущими вне повседневного труда.
А именно потому их миры сколь неизбежно бывают доверху наполнены блажными иллюзиями.
И эти иллюзии становятся смертельно опасны, когда их принимают за самое прямое руководство к какому-либо действию.
А тогда художественный образ вполне вот и превращается в самое так расхожее социальное клише. Светлая мечта до чего запросто при этом становится откровенно суровым приказом.
А сухая книжная абстракция — основой весьма увесистой дубинки.
И именно тогда культура, сколь еще окончательно оторванная от сырой земли, разом так перестает быть спасением и превращается в по-барски накрытый стол самого бесконечного пира во время чумы.
4
Людям, создающим красивые образы жизни, слишком так часто приходится надеяться на одно только чудо: что злая судьба все-таки смилостивится и принесет им в клюве хотя бы крошку хлеба насущного.
Это неизбежно отражается и на их мышлении, и на духовном строе, и на самом так сказать способе создания литературных образов.
А у людей мелкого калибра все это и вовсе превращается в самую невообразимую душевную муку: достучаться бы до издательских дверей, туда, где служащим по части эпистолярного жанра, отчаянно жаждущим прокормиться, по самым крупицам раздают булки с маслом.
Подлинных гениев это почти никак не касается.
Но тех гениев — единицы.
Зато желающих прокормиться художественным вымыслом пруд пруди.
Вот почему было бы странно требовать от человека священного трепета перед всякой напечатанной книгой.
Трепет должны вызывать только имена — подлинные имена, а не сам факт чьего-либо большого или малого выхода в свет.
И при всем том один из главных пороков подавляющего большинства литературных произведений — их сосредоточенность на отвлеченных идеях, начисто лишенных живых соков всякой повседневности.
В них зачастую нет никакой чисто мещанской стороны жизни, нет ее тяжелого дыхания, нет того сурового напряжения, которое рождается из до чего вечной двойственности духа и плоти.
Да и в самом деле: зачем вытаскивать липкую черную грязь на ослепительно белый свет?
На это готовы лишь явно немногие.
Куда проще писать о чем-нибудь светлом и весьма отвлеченно возвышенном.
Куда заманчивее — и, пожалуй, даже удобнее — без конца и края будет строить и строить всякие воздушные замки.
А тем более весьма так полегче будет до чего уж сладко мечтать о светлом грядущем, чем всматриваться и всматриваться в заплесневелые подвалы нынешнего настоящего.
А между тем именно там, в этой самой крайне непривлекательной глубине, и скрыта главная правда человеческого существования.
5
Чего тут ни говори, а данный нам бренный мир далеко уж явно не безупречен и прежде всего в вопросе здравой оценки всей в нем так или иначе имеющейся общественной скверны.
Эту скверну действительно вот еще предстоит весьма последовательно вычищать.
Но делать это следует очень даже весьма аккуратно и вдумчиво, медленно, но верно отделяя зерна будущего от плевел прошлого.
Потому что кровавое «очищение» — вовсе не путь к свету, а самый так настоящий бал сатаны.
И такой бал может длиться не одну ночь, а целые же долгие столетия.
Кто-то, впрочем, искренне верит, будто старое зло можно разом вымести цепкой метлой политического террора.
Да только на деле этим «пролетарским инструментом труда» выметается прежде всего сама как она есть общественная справедливость.
Ну а хоть сколько-то стояще нечистоты общества вымываются не диким страхом, а терпеливым и участливым соприкосновением со всеми его темными углами — безо всякой боязни испачкаться в липкой, застарелой грязи.
И разумеется, что нечто подобное никак не относиться ко вполне законной дочери – преступности.
Однако чтобы осушить само болото в котором оно заводится всякие карательные меры совершенно же попросту бесполезны.
Ну а следовательно вполне законный вывод: только лишь тщательно вычистив общественную скверну и можно будет в самой отдаленной перспективе хоть как-то изжить ту до чего еще стойкую плесень прошлого, которая и поныне никак никуда не исчезла.
Если же всего этого вовремя не сделать, человечество явно ожидает культурное вырождение — частичное или полное.
Древняя злоба неизбежно найдет новый способ для подлого удара, воспользовавшись уже не дубиной, а новейшими достижениями науки.
И тогда оживут те мрачные картины будущего, которые Герберт Уэллс некогда предначертал в своей «Машине времени».
Его образы, конечно, не свободны от некоторого упрощения, но во всем этом еще никак не наступившем, лишь разве что выжидающем своего часа грядущем они до чего пугающе весьма вот реальны.
И остается лишь один вопрос: каким именно окажется это будущее для всей этой нашей крайне беспечной человеческой расы?
Сегодня ее подчас гнетут скука и дефицит ярких новых впечатлений. Современный человек томится в серой урбанистической повседневности, лишенной подлинных испытаний, больших целей и более чем широких и настоящих смыслов всего своего крайне блеклого существования.
Его жизнь несколько обмелела, лишилась приключения — а потому он ищет тех самых острых ощущений там, где его предки прежде искали правду и здравый смысл.
6
Мы отгородились от живой материи природы бетонными стенами своих домов — и со временем нас накрыла тоска
