человеческого подсознания и будет возможен разговор о том доподлинно светлом разуме.
Иначе же внешнее добро будет разве что только всячески экранировать то самое внутреннее зло — самодовольную уверенность в праве управлять миром по одной только собственной крайне лихой прихоти.
И вот, в конечном итоге, самым доподлинным каноном нового бытия как раз и стали великая литература и отвлеченная философия — обе устремленные к далекому горизонту и обе оторванные от всякой грязной и вполне насущной жизни.
3
А между тем именно эти кисельные берега розовых мечтаний о якобы близком рае и сделали его еще только поболее туманным — призрачным до самой полной же его неосязаемости.
Снобам-теоретикам, жаждущим сколь скоро же дождаться плодов светлого добра, а между тем они никак вспахивали грешную землю, а только орошали ее горючими слезами по поводу сколь безысходной судьбы всякого того, кто на ней с утра и до вечера трудится не разгибая спины.
Ну а еще всем этим страстно же страждущим перемен интеллектуалам было явно ведь некогда хоть сколько-то орошать иссохшие поля людского сознания искрящемся светом вполне так достойного просвещения.
Их мысли парили запредельно высоко, а земля под ними оставалась выжженной вековым невежеством и досыта залитой кровью.
Кровь эта лилась весьма щедро и бесславно - руками правителей, явно ведь до чего безумно соревнующихся во всей своей жестокости и цинизме.
Серые умы в лампасах и второстепенные политики вынашивали грандиозные планы в собственных утробах, прикрывая все это разговорами о некоем чисто абстрактном народном благе.
Но хуже всего это то самое благо, которое объявляется всеобщим.
Когда «светлое счастье для всех» возносится на щит, оно становится универсальным оправданием самых диких зверств.
Именно так причем самая так последовательная деградация всех человеческих качеств более чем непременно сопровождается довольно существенным дроблением общества на враждующие фракции.
И это именно наш технический век разом так превращает людей в машины с мотором в груди вместо сердца.
А отсюда — крайняя форма отчуждения: вчерашние друзья становятся врагами, любое инакомыслие — преступлением.
Фанатизм, сосредоточенный в вере в обязательность всеобщего счастья, делает всякую общественную жизнь попросту явно никак невыносимой.
Попытка создать идеальное будущее из абсолютного ничего очень даже вскоре уничтожает или набело переписывает всякое былое и прошлое.
А затем — и настоящее.
Но есть и другая разновидность бегства от реальности: ожидание чуда от черно-белого текста в твердом переплете.
И это именно из самого так насильственного сплава всяческих литературных грез с вовсе вот для кого-то явно непереносимой казенной действительностью и порождают попытки самого насильственно привития быту тех еще вовсе заоблачных черт.
Ну а коли из всего этого вовсе вот ничего не выходит, то следовательно и виновных следует же поискать именно среди столпов старой и давно будто бы давно так обветшалой жизни.
Отсюда радикальные мировоззрения, устремления снести все и вся не оставив при этом и камня на камне от того самого всем так уж давно опостылевшего прошлого.
Ну в после победы всех тех бравурных революционных идей разом так возникли яркие декорации во всем том гигантском театре под открытым небом в котором ныне ставилась та самая революционная оперетта.
А за теми декорациями буквально так повсюду вот были миазмы, причем куда только поболее тяжелые, чем прежние.
И ведь при всех же переворотах гибнут прежде так всего именно самые лучшие люди.
И, конечно, вот это как раз то самое слишком утилитарное восприятие книг и привело к появлению интеллектуалов более чем явственно послуживших катализаторами до чего явственно взбудораживших серые массы народа.
Однако многие авторы книг здесь были точно никак так не виноваты.
Писатель имеет полное право несколько преувеличивать, окрашивать этот мир в иные тона, чем то ему положено быть по своей природе.
Он ведь в процессе своего творчества более чем явно приподнимается над всею нашей серой и никчемной повседневностью.
Он творит в состоянии упоения всем своим большим вдохновением.
И ясное дело, что куда больше во всем окажутся виноваты именно те, кто до чего сходу превращает всякую художественную метафору в самую четкую и ясную политическую инструкцию.
И есть среди нас те, кто вовсю сколь радостно питается чужим вдохновением и пытается жить среди муз, никак при этом не пачкая рук всякой серой реальностью.
И это именно те, кто подчас принимает кривое зеркало литературы за саму плоть всей этой нашей жизни.
И именно здесь и кроется самое отъявленное книгоедство.
А это превращение инструмента для ухода за садом в сам так сказать сад со всеми его цветами и плодоносящими деревьями.
А ведь литература создается людьми, часто живущими вне всякого повседневного труда.
Ну а потому миры их более чем неизбежно наполнены всякими блажными иллюзиями.
И уж эти иллюзии и впрямь-таки оказываются смертельно опасными, когда их принимают за самое так конкретное руководство к действию.
Ведь таким образом тот самый до чего только славный художественный образ сходу становится социальным клише.
Мечта — приказом. Абстракция — дубинкой.
И это вот тогда культура, оторванная от земли, вовсе же перестает быть спасением и превращается в грозное орудие всеобщего разрушения.
4
Людям, создающим красивые образы жизни, часто приходится надеяться на чудо — что судьба смилостивившись принесет им в клюве хотя бы крошку хлеба насущного.
Это более чем неизбежно отражается на их мышлении, духовности, на самом вот способе сотворения ими тех или иных литературных образов.
А у людей мелкотравчатых — это и вовсе так превращается в вовсе так невообразимую душевную муку: достучаться бы до издательских дверей то есть туда, где служащим по части эпистолярного жанра сколь отчаянно жаждущим прокормиться по сущим же крупицам выдают булки с маслом.
Причем тех истинных гениев это почти никак явно так не касается.
Но гениев — единицы. Зато желающих прокормиться художественным вымыслом — пруд пруди.
Вот почему уж довольно-таки странно было бы требовать от людей при взгляде на буквально всякую напечатанную книгу того еще самого священного трепета.
Его вот вполне так должны вызывать одни имена — подлинные имена.
Не сам факт издания.
И при всем том один из главных пороков подавляющего большинства литературных произведений — их сосредоточенность на отвлеченных идеях, лишенных живых соков повседневности.
В них нет грязи жизни, нет ее тяжелого дыхания, нет сурового напряжения свойственного человеку из-за явной двойственности столь разных материй духа и плоти.
И дело-то оно в принципе ясное к чему это вообще вот вытаскивать липкую черную грязь на ослепительно белый свет?
И впрямь ко всему этому готовы разве что лишь только немногие.
Проще писать о чем-то изумительно светлом и возвышенном.
Куда проще будет без конца строить всякие воздушные замки.
И тем более весьма так попроще будет мечтать о светлом грядущем, чем вглядываться в те самые до чего заплесневелые подвалы нынешнего настоящего.
А между тем именно там, в этой непривлекательной глубине, и сокрыта главная правда всего человеческого существования.
5
Между тем данный нам бренный мир далеко не безупречен и прежде всего в том самом исключительно остром вопросе вполне здравой оценки общественной скверны.
И эту скверну действительно предстоит весьма так последовательно очищать.
Но делать это следует до чего еще аккуратно и вдумчиво, медленно но верно отделяя зерна будущего от плевел прошлого.
Потому что кровавое «очищение» — это не путь к свету, а подлинный бал сатаны.
И подобный бал способен длиться не одну ночь, а целые столетия.
Кто-то, однако, более чем искренне верит, будто старое зло и вправду можно будет вымести до чего только цепкой метлой политического террора.
Однако этаким «пролетарским инструментом труда» выметается прежде всего сама так как она есть общественная справедливость.
Нечистоты общества вымываются вовсе не страхом, а тем до чего еще весьма терпеливым и участливым соприкосновением с его темными углами — без всякой боязни липкой и крайне застарелой грязи.
И это только сколь так тщательно ее вычистив и можно будет в той самой наиболее отдаленной перспективе вполне же изжить ту отчаянно стойкую плесень прошлого, которая и поныне никуда не исчезла.
И коли этого никак не сделать действительно вовремя, человечество явно так ожидает культурное вырождение — частичное или полное.
Потому что древняя злоба неизбежно отыщет новый способ удара, воспользовавшись уже не дубиной, а достижениями науки.
И тогда оживут те мрачные картины будущего, которые Герберт Уэллс предначертал в «Машине времени».
Его образы никак не свободны от сурового публицистического упрощения, но пугающе реальны в том пока еще явно не наступившем, только-то разве что выжидающем своего часа грядущем.
Остается лишь вопрос: каким это именно окажется данное будущее для всей уж нашей крайне беспечной человеческой расы.
Сегодня ее подчас гнетет скука и дефицит новых впечатлений.
Современный человек томится в серой урбанистической повседневности, лишенной подлинных испытаний и больших смыслов.
Его жизнь обмелела, лишилась приключения — и потому он ищет острых ощущений там, где ранее его предки искали правду и смысл жизни.
6
Мы ныне явно отгородились от живой матери природы бетонными стенами своих домов — и нас со временем явно ведь так и накрыла тоска по чему-либо вне всей этой до чего чудовищно модернистской серой обыденности.
И каждый вот сколь еще охотно глушит ее, как только сам уж сумеет.
Тут ведь все средства оказываются вполне одинаково «хороши»: алкоголь, нескончаемое подглядывание как в щелочку за чужими соитиями, а также вот данное влечение включает в себя столь откровенные поиски суррогатных удовольствий любой степени пошлости.
И главным образом тут нам на помощь приходит искусство — уводя человека в дальние дали от суровой реальности, оно нередко приучает его отворачиваться от самых низменных сторон собственной души, и от подлинных нужд всего общества.
И в этаком крайне бесславном качестве возвышенное искусство разом так превращается в псевдоинтеллектуальную жвачку — в кривое зеркало фантазии, пытающееся до чего уж блестящей своей оболочкой хоть как-то замазать серость до чего затяжных и угрюмых будней.
Человек перестает остро мыслить — он начинает переваривать внешние впечатления.
И именно с этой вот точки как раз и находит все свое довольно слащавое проявление нынешнее книгоедство: чтение не как путь к пониманию, а как форма бегства; книга не как инструмент прозрения, а как наркотик для уставшего от внешних реалий сознания.
Литература становится заменителем опыта, а эстетика — суррогатом жизни.
7
Именно подобное искусство чаще всего и навязывает серо-белое восприятие человеческих поступков — особенно в области нравственных пороков (что никак, однако, не распространяется на любые уголовно
