принося родине ничего, кроме вреда, грудью ее точно никак не защищала.
Она лишь оберегала свое собственное место в государственной иерархии от любых посягательств со стороны всякого здравого смысла.
И все же до сих самых пор для некоторых именно эти безупречно «бравые усилия» и остаются наиболее решающим фактором в деле отстаивания каждой пяди советской земли.
Точно так же и тот беззаветный труд народа в тылу и по сей день до чего беззаконно приписывается неимоверно доблестным усилиям родной коммунистической партии.
А между тем дело было вовсе не в каких-то запредельных репрессиях.
Нет, тогда речь шла об том одном — о высочайшей сознательности народа, совершенно недоступной пониманию тех людей, которые сами не способны оторвать обвислый зад от стула без прямой угрозы разом лишиться любимой бюрократической должности.
А впрочем, продолжим далее по той же заранее заданной теме.
8
Конечно, и на Урале явно имелись кое-какие военные производства, но в основной своей массе цеха эвакуированных заводов в те страшные времена возводили под беспрестанно моросящим осенним дождем и в самую лютую стужу.
Да только для тех нерадивых чинуш, что истово поднаторели разве лишь в осатанелом горлопанстве, любого героизма всегда было сколь еще явно так попросту мало.
Им требовалось все — даже и самое невозможное.
Они воинственно отдавали устные, безапелляционные приказы, и их неукоснительное исполнение не просто вменялось подчиненным в обязанность.
Нет, оно насаждалось именно как нечто такое, чье невыполнение тут же разом и занесет над чьей-то головой самый так острейший дамоклов меч.
И все это как раз потому, что эти невежественные люди считали остальных еще вот неизмеримо тупее самих себя.
Отъявленные невежды отдавали безумные приказы, а их незамедлительное невыполнение было чревато той самой вполне неминуемой смертью для их и без того вконец измученных подчиненных.
Но тут как есть, уж до чего еще весьма ведь наглядно наблюдалась именно та исключительно главная разница.
Настоящие люди беспрестанно твердили лишь о том, что надо всеми силами держаться и не дать врагу пройти дальше.
Подлые же трусы требовали от своих личных войск совсем так иного действия, а именно более чем незамедлительно вытеснить врага за пределы своей державы — любой ценой и без всякой оглядки на самые обыденные чисто житейские реалии.
Партийная, а в ту пору сугубо сталинская братия как раз и состояла из подобных отвратительных и самовлюбленных холуев, которым любое море солдатской крови было вот попросту так совсем по колено.
К тому же они явно успели весьма так основательно раздобреть от тех бесконечных фимиамов, которые правящая элита с таким усердием воздавала самой-то только себе.
Эти треклятые бонзы безо всякого стеснения до последней нитки обирали и без того нищий советский народ.
Их главной целью было одно — неизменное процветание исключительно своего, будто бы всех и вся победившего класса.
Остальных же они считали бесправными рабами, чья единственная задача — строить и строить новые египетские пирамиды.
Ведь для этаких сталинских прихвостней воля фараона была уж точно так явно превыше всего.
А потому они с самой величайшей расторопностью, никак не мешкая ни минуты, до чего еще неизменно стремились как можно быстрее доложить на самый верх об изумительно безупречном и, разумеется, совершенно же безропотном исполнении всех своих исключительно самодурских требований и командных распоряжений.
И именно в этом для них и заключалось все то предельно простое, зато сколь необычайно же усердное служение наивысшей цели.
Более того, по их весьма ведь заносчивому убеждению, все происходящее и должно было осуществляться исключительно под их самым «наимудрейшим» и безупречно ответственным верховным руководством.
А между тем все это явно не имело к общей победе ровным счетом совсем так никакого весьма существенного отношения.
СССР точно ведь победил в той войне совсем не благодаря праведно руководящей роли партии, а только вопреки всем ее волеизъявлениям и намерениям.
Однако вот какое-либо беспардонное очернение прошлого в планы автора вовсе уж никак совершенно не входит.
Ему хочется разве что только и впрямь показать саму суть той войны — и те чудовищно недостойные средства, при помощи которых была вырвана, с мясом, а не здравым умом завоевана вся эта апофеозно-официальная победа.
9
Причем говоря о том прямо и грубо, весь тот официально признанный подход к ВОВ представляет собой не что иное, как кроваво-красную саморекламу членов военных советов, которые, по свидетельству Виктора Некрасова в повести «По обе стороны стены», добропорядочно держались от линии фронта на некотором отдалении — не ближе пяти километров.
Вот его слова:
«У тов. Брежнева очень убедительно об этом сказано. И о том, что они, политработники, всегда на два шага впереди нас были, рядовых офицеров. А я, дурак, думал, что километров за пять от передовой… Виноват. Каюсь. Было бы время, переписал бы „«В окопах Сталинграда».“ А может, еще и успею».
10
Причем в гулких речах борзописцев исключительно же им дорогого и крайне ведь искренне, еще при этой жизни ими до самых ведь небес превозносимого генсека не было решительно ничего такого действительно нового.
Французские историки сколь так задолго до всех этих златоглавых академиков уже ведь проявили самый максимум смекалки и околонаучного здравомыслия, чтобы в той же весьма благочинной манере совсем так однобоко обелить великий военный гений огненосного стратега Наполеона.
Так что всем тем современным услужливым переиначивателям всемогуще светлого прошлого было с кого брать вполне достойный пример для заискивающе-бравого подражания — особенно если их сознание и без того было ослеплено чьим-то якобы совсем уж неземным величием.
И вот как до чего уж беспристрастно и здраво описывает все эти потуги натянуть «парчу исторической правды» на злой гений Наполеона граф Лев Николаевич Толстой в своем бессмертном романе «Война и мир»:
«И, наконец, последний отъезд великого императора от геройской армии представляется нам, историками, как что-то великое и гениальное.
Даже этот последний поступок бегства, на языке человеческом называемый последней степенью подлости, которой учится стыдиться каждый ребенок, и этот поступок на языке историков получает оправдание.
Тогда, когда уже невозможно дальше растянуть столь эластичные нити исторических рассуждений, когда действие уже явно противно тому, что все человечество называет добром и даже справедливостью, является у историков спасительное понятие о величии.
Величие как будто исключает возможность меры хорошего и дурного.
Для великого – нет дурного.
Нет ужаса, который бы мог быть поставлен в вину тому, кто велик».
11
Важные, и во всей своей донельзя вязкой науке до предела же довольно-таки верно подкованные мужи и во все те сколь давно ныне минувшие времена весьма премудро бряцали восторженными словесами, тем самым лишь более чем запальчиво оправдывая свой спецпаек, а также и все прочие удобства, столь им необходимые для написания их «шедевров мысли».
Да и кому, как не им, было столь еще ответственно громыхать чужой, алой кровью добытой славой, откровенно пыжась при этом своим люто безбожным и безбрежно довлеющим всезнанием?
Сами-то они при этом весьма скромно стояли в тени тех до чего только пышных лавров, что явно доставались им в дар из рук по временам и впрямь весьма гостеприимной, на широкую ногу весьма ведь подчас исключительно щедрой политической власти.
А уж она безо всякой в том тени сомнения разом одаривала их вполне прилюдно и радостно — и главное совсем не иначе как в качестве самой должной вот платы за весь тот чрезвычайно усердный и отнюдь незаурядный эпистолярный труд.
А впрочем, именно так оно, собственно, всегда и бывало: всласть обласканные властью деятели гусиного пера с самых еще незапамятных времен неизменно переписывали историю в тех рамках, какие были удобны нынешним очередным же правителям.
И все это лишь потому, что в ответ те щедро одаривали их всевозможными земными благами и окружали тем самым почти неземным почетом.
12
И, кстати, совсем уж нет ничего нового во всей той крайне незамысловато мутной и грязной политической истории.
Ибо именно так в ней еще изначально и было заведено обделывать самые так до чего еще насущные дела.
Одних там почти всегда было принято, вовсе не утруждаясь при этом никакими объективными реалиями века, весьма так благочинно возвышать. Других же — немедленно, не взирая на лица, стирать в порошок, раз такова она ныне текущая общая линия.
Вот, например, тот грянувший словно гром среди ясного неба полный развал блистательной империи Александра Македонского после смерти великого полководца.
У этого необычайно талантливого завоевателя в конечном счете не оказалось совсем ни одного по-настоящему достойного преемника.
И потому почти сразу после его кончины империя была поспешно разделена на части его исключительно ревностными в соискании славы и доблести диадохами.
Однако такая правда кое-кому была более чем принципиально неприемлема, отвратительна и, главное, крайне же совсем неудобна.
Дегероизация и в те далекие времена была совсем так никак не в почете.
То есть налицо было самое так бесстыдное перекрашивание истории на кому-то лично ведь самый так идеально нужный лад.
И дело то было явно не нынешнее, а той еще двухтысячелетней давности.
Более того, вполне общеизвестно, что тем сколь немалым числом ныне уж давным-давно совсем позабытых древних подхалимов-историков тот самый чисто так весьма незамедлительный раздел империи Александра до чего лживо именовался заранее так всецело преднамеренным разделом своего царства самим великим вождем — будто бы он сделал это заранее так и предчувствуя свой до чего скорый и близкий конец.
Современников подобная трактовка, быть может, уж сколь явно ведь более чем безупречно устраивала.
Однако нынешняя история — наука предельно точная, и она все равно со временем, не мытьем так катаньем, обязательно докопается до кем-то никак не однажды затаенной истины.
Вот, к примеру, совсем так недавно был полностью обелен Ричард III, оболганный современниками и фактически вознесенный великим Шекспиром на жертвенник, считай же вековой исторической кривды.
Никакого горба у него, как выяснилось, явно ведь не было.
А впрочем в поисках затерянной или тем более кем-то и впрямь до чего злонамеренно утаенной правды вполне так необходимо проявлять самую как-никак большую щепетильность.
Но при этом никому вовсе уж никак не должно быть дозволено бросать даже и самую малейшую тень на тех зачастую безымянных защитников нашей не столь уж давно бескрайне широкой единой родины.
Именно их светлой памяти мы все как один и обязаны своим самым обыденно простым физическим существованием.
13
Однако при всем том никак невозможно не признать того одного: куда получше будет узнать горькую истину, чем всю свою жизнь без конца пережевывать басни старой, не в меру подслащенной советской лжи.
На тех же немцев ныне в Европе
