никто не смотрит искоса и никто не тычет в них пальцем как в диких и заклятых вандалов — лишь потому, что их дедам и прадедам когда-то довелось развязать кровавую бойню, зверски изничтожив миллионы и миллионы мирных людей.
В свое время отчаянно спесивым представителям германского народа, столь откровенно провозгласившего себя высшей расой, был преподан вполне достойный и наглядный урок.
То есть им очень доходчиво объяснили, куда именно соваться явно никак так вовсе не следовало.
И действительно, дьявольски окостенелая нацистская идеология несла в себе отчетливо сатанинские черты: лютую ненависть ко всему чужому и донельзя грубое самообожание.
Ну а коли наших общих предков бесстыдно и подло обманули, наобещав им сладкую жизнь, добро и свет, — разве не ясно, что нечто подобное и близко вот вовсе не то же самое, что и до чего еще напыщенно-эгоистическое возвеличивание собственного народа как наилучшего из всех существующих на этом свете?
В России звериный национализм в массах не мог бы столь же благополучно прижиться в 30ые годы прошлого века.
Ну а то чисто так внешне заявленное единство и братство народов было, при этом по сути, одним лишь единством сущего рабства, и за ним вполне так более чем наглядно прослеживалось самое так последовательное уничтожение всякой той еще былой самобытности.
Да и вообще та самая весьма так неприглядная коммунистическая ложь как есть изначально была куда коварнее и значительно более завуалированной, чем порою до конца откровенная и эгоистичная нацистская кривда.
Чистая правда, вывернутая наизнанку, бывает иной раз куда опаснее подлого вранья — особенно когда она где-то изнутри доверху переполнена ненавистью и страхом перед всем чужим и будто бы инородным.
СССР действительно защищался от чудовищно грубой вражеской агрессии.
Но при этом сталинская клика попросту никак не сумела именно первой нанести свой до чего только подлый удар.
Однако подобное вовсе не снимает с нее всей той тяжкой и крайне непростительной вины за всю ту сколь еще отчаянную ретивость, с какой монстр СССР вполне так явно участвовал в развязывании Второй мировой войны.
Причем официальное признание данного факта ничуть так не преуменьшило бы заслуг народов СССР в том самом планомерном удушении проклятого фашистского рейха.
И если даже на одну только минуту допустить, что Советская Россия и впрямь мечтала по-братски обнять весь западный мир в медвежьих объятиях социализма, то это вот разве что ныне бросает ту весьма так явную дополнительную черную тень на извне завезенную проказу вконец обезличивающего все и вся большевизма.
Но и это никак еще не означает чего-либо действительно большего.
И коли подобный факт когда-либо будет признан полностью официально, то чем это тогда вчерашние грехи промозгло-серого коммунистического тоталитарного режима еще уж смогут до чего неистово взбаламутить мутную воду не столь и далекого прошлого?
14
И разве можно вот все это и далее сколь так еще тщательно же скрывать?
Между будничными действиями истых приверженцев коммунизма и нацизма было чрезвычайно так много на деле общего — за одним, быть может, самым уж как есть на редкость конкретным так исключением.
А именно как раз те самые два тяжелейших десятилетия интернационального социализма и создали все условия для появления во время войны этакого числа предателей из своих, какого прежде и представить было ведь попросту уж никак совсем невозможно.
И речь тут идет о тех нелюдях, что были готовы вновь и вновь марать руки кровью мирных граждан и собственных соотечественников, состоя при этом на службе у Третьего рейха.
А ведь то и был именно тот режим, более безжалостнее и куда так весьма продуктивнее которого в деле лютого убийства человеческая история доселе явно уж вовсе попросту и не знала.
Причем весь тот чудовищный, зверский лик, который в течение нескольких лет войны был обращен к гражданам советской России, никак так точно не имел уже почти ведь ничего общего с каким бы то ни было отношением к человеку как таковому.
Да и сами те бесчеловечные условия дьявольски скотского содержания наших военнопленных весьма немало поспособствовали всякому дальнейшему пробуждению в обычных людях до чего откровенно свирепых инстинктов ярой бесчеловечности.
И это при том, что вся та жесточайшая, до последней степени обезвоживающая человеческую душу реальность немецкого плена могла бы оказаться во многом иной, подпиши СССР соответствующие международные соглашения.
И это как раз тогда советские солдаты уж явно тогда содержались бы в несколько иных условиях.
Они при данных условиях вполне бесперебойно получали бы посылки Красного Креста, а сами нацисты, более чем возможно, что никак и близко вовсе-то не осмелились столь ведь зверски обращаться с ними совсем уж как с вовсе-то до чего еще совсем бесполезными животными.
И ясное дело, что при данном раскладе всецело существовал хотя бы вот некоторый международный надзор за происходящим в лагерях советских военнопленных.
А те лагеря были прежде всего самым неизменным образцом медленной и мучительной смерти.
И почти с самого еще начала войны их стало несчетное множество — словно звезд на небе.
Главное же состояло в том, что пленные советские солдаты вовсе не считались в глазах оккупантов хоть сколько-то вообще людьми.
Ну а кабы положение советских военнопленных не было бы столь уж весьма ужасающе плачевным, то как это тогда еще и впрямь удалось нацистским агитаторам поставить под ружье под знаменами рейха настолько большие людские массы?
Медленная и мучительная смерть или служба на благо врагу — кто, собственно, виноват в том, что советскому воину жизненно необходимо было делать этот выбор?
И неужели непонятно, что для очень даже многих людей данный выбор между жизнью и верной смертью слишком часто совершается — пусть и почти помимо воли — в пользу продолжения жизни?
И со всем этим никак ничего нельзя было хоть чего-либо вообще вот явно же поделать.
15
А потому и явно так вовсе нечего столь откровенно поражаться самым невероятным масштабам массового предательства среди красноармейцев, присягавших на верность родине.
Родина сама их всех более чем беззастенчиво предала — и главное весьма так задолго до всякого начала военных действий, до чего только злонамеренно не присоединившись к Женевской конвенции.
И дело тут не только в гуманном обращении с пленными и не только в тех прямых обязанностях, которые эта конвенция накладывала даже в тех случаях, когда одна из воюющих сторон ее не подписала.
Подпись под Женевской конвенцией, это стоит повторить еще и еще раз, вполне так гарантировала бы хоть некоторую же возможность инспекций санитарных условий в лагерях военнопленных и доставку посылок Красного Креста.
Но для Сталина никаких пленных солдат попросту никогда так вовсе не существовало.
Все они были для него лишь грязными подонками, предавшими его личную персону, а вместе с нею — как это ему виделось — и мать-родину.
Он возвышался над всем и вся не только своими статуями, но и чудовищно завышенным самомнением.
И потому всякий, кто выпадал из-под его опеки и оказывался в стане врага, автоматически ставился им на одну доску с неприятелем.
И уже не имело никакого значения, добровольно ли человек там оказался или был захвачен силой, когда у него попросту вот не осталось ни единого патрона.
Люди, попавшие в плен и очутившиеся в совершенно нечеловеческих условиях, подчас стремительно теряли прежний моральный облик.
И потому некоторые из них и цеплялись за службу немцам как за единственную возможность вырваться из цепких объятий костлявой старухи с косой.
Тем более что и сама идея, которой им теперь предстояло служить, по всей своей внутренней сути никак не всегда казалась им столь радикально отличной от того, с чем они давным-давно уж явно вот вовсе, считай как есть совсем поневоле обвыклись.
И разумеется, автор и не помышляет оправдывать тех, кто пошел служить немцам.
Но были люди, сломавшиеся удивительно легко, а были и те, кто делали выбор в пользу жизни, уже находясь на самой грани голодной смерти.
И главное всегда ведь находятся те, кто смотрит на войну совсем так издалека.
Эти глумливые умы до чего охотно и гадко осуждают всех тех, кто поднял руки, хотя сами, очень даже может быть, сделали бы это куда только раньше.
Причем среди подобных ура-патриотов действительно встречаются и люди, сидящие своим крепким задом на совершенно недосягаемо высоких должностях.
И это именно этакие беспардонно язвительные и языкастые молодчики, вальяжно развалившись в мягких креслах, сколь так еще самозабвенно командуют парадом и раздают войскам совершенно же убийственные и нелепые приказания.
И да именно там, в самой глубине этаких политически злокачественных опухолей на теле мира — Третьего рейха и СССР, — и обитали чиновники, державшиеся от линии фронта как можно только совсем ведь подальше.
Но при этом именно они более чем так бесцеремонно и навязчиво лезли в душу с советами тем, у кого над головой беспрестанно рвались снаряды.
16
Причем в суровых реалиях СССР, с самым еще явным учетом всей его до чего особой государственной действительности, все это выглядело куда только пострашнее, чем даже в той же Германии.
И именно потому гитлеровцы явно сумели пройти своим уверенным, и вовсе никак не робким шагом от самых далеких окраин почти уж до самой Белокаменной.
И разумеется, это не было единственной и решающей причиной столь вот стремительного продвижения немецких войск в самую глубь страны.
Но во главе угла тогда стояло именно так совсем другое: отчаянно ретивая командно-административная система попросту гнала и гнала свой народ строго вперед, на запад.
А враг беспрестанно перемалывал эти солдатские массы в мелкую труху, зачастую не неся при этом хоть сколько-нибудь больших собственных потерь.
17
А между тем, какая бы мощная сила в единый миг на нас не обрушилась, сходу сминая войска, все равно полуобескровленные части можно было бы хотя бы частично рассеять и, спешно отступая, создавать в тылу у безудержно прущего вперед противника самые так многочисленные партизанские отряды, способные до чего же чувствительно разить врага.
У всякой армии обоз — одно из самых слабых мест.
Да и вообще, гнать войска вперед и только вперед в случае внезапного нападения могла одна лишь та пресловуто всенародная политическая система, которая если и различала своих и чужих, то разве что на ощупь и лишь в самой так вовсе вот непосредственной близости от самой-то себя.
Потому что для нее, по сути, все были вполне одинаково никак не свои.
Она до чего безоглядно стремилась лишь к одному — к беспредельному расширению и без того необъятных границ, к беззастенчивому перекраиванию всего мира под флагом своей штампованно-аляповатой идеологии, столь уж старательно перемалывающей людские кости.
А вот с умом и честью защищать свои собственные государственные рубежи она никак не умела и, по сути, вовсе-то совсем явно не могла.
И именно так оно было как раз потому, что в ней еще изначально слишком глубоко был заложен
