принимая боя? Только займем новые позиции, начинаем окапываться, как получаем приказ отходить дальше“.
2-й вопрос: „Почему мы не видим ни одного командира больше, чем с кубиками? Старшее начальство уезжает, оставляя нас на произвол судьбы“».
22
А между тем все эдакие довольно частые передислокации происходили лишь только потому, что умные командиры прекрасно понимали: пользы от подобных позиций далее не будет совсем ни на грош.
Ведь если враг уже где-то далеко в тылу, то незачем и далее цепляться за рубеж, который он фактически обошел: так только уж попадешь либо в окружение, либо, чего доброго, прямо вот к фрицам в плен.
Но хуже всего — безо всякой нужды снова и снова гнать людей вперед, в атаку.
Потому что, когда это спешно затеянное наступление захлебывается собственной кровью, оно почти без промедления превращается в безотрадный и бешеный панический драп.
И главное: при той злосчастной советской системе командования первыми драпали именно сурово насупленные отцы-командиры.
А потому при подобном ходе дел армию раньше вражеских пуль вполне настигало то самое чисто внутреннее, ржавое разложение.
И вот если бы наши войска в том самом далеком 1941 году и впрямь-то заняли именно ту чисто оборонительную позицию, которая сама собой логически вытекала из общей обстановки, то есть если бы они полностью обошлись безо всяческих заранее обреченных на провал осатанелых контрнаступлений, — тогда уж, глядишь, они и за те два года, а не за четыре, явно сумели бы с честью выполнить весь исторический план по разгрому фашистской Германии.
Да только по чудовищно адскому замыслу тех, кто днем и ночью бездумно бдел во имя самого строгого соблюдения непримиримо-бескомпромиссной линии коммунистической партии, вся эта война и должна была вестись лишь с боем, с показным рвением как и с полным пренебрежением ко всякой реальной цене всякой человеческой жизни.
23
А между тем, коли бы наши части в самом начале той войны со всею поспешностью, но все же организованно отступили, то это как-никак весьма вот большой ведь вопрос, сколько именно людей тогда совсем никак не попало бы без всякого боя в немецкий плен.
И, быть может, эти бойцы затем ведь продолжили воевать и бить фрица — не как мышь, угодившая в темный мешок, а как люди, способные сражаться дальше без всякой тени навязанного сверху сумасбродства.
Потому что из всего того невнятного говора нестройной толпы безликих лизоблюдов, до чего только близких к трону усатого ирода, можно было разобрать, по сути, лишь то одно: из ставки верховного главнокомандующего беспрестанно лились бешеные дифирамбы всяческой вовсе безбожной наступательной истерии.
И, сколь явственно пребывая в этом бодром и приподнятом самообмане, большевистские воители по-иезуитски злокозненно чеканили шаг той весьма так незамедлительной смерти для весьма многих собственных войск, тупо направляя их вперед и вперед — на тот самый чистый убой.
Причем тем самым наиболее главным для них было разве что то одно: не подпустить врага ни на шаг, ни на пушечный выстрел к центру принятия всех решений – Москве.
Ну а сами те сколь мелко суетливые человеческие жизни при этом уж совсем так беззастенчиво вычеркивались из всякой сметы; более того, те люди считай так заранее снимались со всякого воинского довольствия — словно были уже не живыми солдатами, а заранее списанным расходным материалом.
И главное: всем тем весьма так безалаберным, шапкозакидательским демаршем тогда уж явно сгубили скольких хорошо обученных, еще до всякой так войны подготовленных бойцов, — а смена им пришла уже совсем не та.
Причем никак не в общечеловеческом смысле — а только лишь в смысле воинской подготовки, внутренней собранности и хотя бы вообще сколько-нибудь разумного же понимания самой как она есть природы всякой современной войны.
Потому что в весьма строгих условиях самого так всеобъемлюще техногенного фактора уже совершенно так недостаточно было одной лишь яркой искры личной храбрости.
Нужны были еще и знания, и опыт, а также и самое ясное понимание того, откуда, чем и как именно может в следующий же миг ударить война, а тем и разнести в щепы чью-нибудь до чего еще чересчур нахрапистую пролетарскую самонадеянность.
Причем кадровиков и без того свои же бдительные чекисты частенько приструнивали, а то и весьма основательно, по-хозяйски, постреливали за то вот самое «вредное умничанье», которое с величайшей легкостью ими тогда сколь еще наспех переименовывалось в сущие малодушие и трусость.
24
Да и тот как он есть легендарно «отеческий» приказ «Ни шагу назад!» был не только более чем незамысловато сколь еще откровенно жесток.
Нет, он был к тому же и слепо донельзя преступен.
А потому и суждено ему было внести в быт отступающих частей самый так явный элемент мгновенно иссушающей душу трусости.
Потому что сзади, как оно более чем строго выяснилось, был вовсе не тыл, а смерть — или, в лучшем случае, отсроченная смерть, штрафбат.
Отступавших там совсем не жаловали.
Их чуть ли не сразу всех до единого записывали в предатели.
Но судьи-то кто?
Да все те же самые люди, которые, вполне ясно определив для себя главную цель своей борьбы, всей душой стояли лишь за одно — за безупречно верное сохранение основ существующего общественного строя именно в том виде, в каком он им был нужен.
Именно потому, огнедышаще дыша солдатским массам прямо в затылок, истово верные своему делу «защитники социализма» так страстно любили, чеканя каждый слог, проникновенно читать мораль тем, кого за малые и большие прегрешения спешно снимали с переднего края.
Они всеми силами старались оправдать доверие коммунистической партии, пославшей именно их на это ратное поприще, а не кого-нибудь, по их разумению, для такого дела вовсе никак не годного.
А партия эта после до чего частых и тщательных чисток действительно была сколь беззаветно предана делу Ленина — под необычайно доблестным и чутким руководством товарища Сталина.
И именно под этим его «строгим и праведным» руководством все вокруг и рушилось.
Однако ведь тем доблестным мастерам кулачного боя в тихом тылу воевать со своим же народом всегда было куда сподручнее и, главное, куда так привычнее.
Вот в этом они и были по-настоящему деловиты и вопиюще сноровисты.
К тому же подобная хлебная и сытая должность держала их до чего еще предостаточно так далеко от всепоглощающего пекла передовой: небось немец не искалечит, не испепелит, не изжарит.
25
А чисто ведь как раз поэтому ловить и расстреливать трусов и паникеров и стало для всякого рода заплечных дел моралистов делом почти уж истинно героическим.
И это именно они и заняли позу самых так отчаянных радетелей и заступников за весь тот якобы до последней капли крови им до чего только родимый край.
И это чисто в этом своем качестве они и начали сражаться за каждый сантиметр советской земли — но никак не воинским умом, а разве что одними только смертоносными резолюциями.
А потому и тот сталинский лозунг «Ни шагу назад!» был, по сути, лаконичным призывом лечь костьми на пути врага, а вовсе не всеми силами победить его в настоящем ратном бою.
И этакий более чем беспрецедентно преступный, по сути своей, приказ начали проводить в жизнь еще с августа 1941 года, хотя он тогда никак пока совсем не висел повсюду в войсках в виде официально вывешенного лозунга.
Однако во всех инструкциях для армейского начальства он уже был весьма надежно оформлен в самые безапелляционные и не терпящие никаких возражений рамки несгибаемой воли величайшего вождя.
И, разумеется, всякое начальство с этим лозунгом было сколь еще явно так ознакомлено на редкость весьма и весьма более чем досконально.
Ниже — яркий и совершенно непредвзятый пример из книги военного корреспондента «Красной звезды» Василия Гроссмана «Жизнь и судьба»:
«Знаете приказ: “Ни шагу назад”? Вот молотит немец по сотням людей, а стоит отвести их за обратный скат высоты, и люди будут в безопасности, и тактического проигрыша никакого, и техника сохранится. Но вот есть приказ: “Ни шагу назад”, – и держат под огнем, и губят технику, губят людей.
– Вот-вот, совершенно верно, – сказал Бова, – в сорок первом году двух полковников к нам в армию из Москвы прислали проверить этот самый приказ “Ни шагу назад”. А машины у них не было, а мы за трое суток от Гомеля на двести километров драпанули. Я полковников взял к себе в полуторку, чтобы их немцы не захватили, а они трясутся в кузове и меня просят: “Дайте нам материалы по внедрению приказа «Ни шагу назад»...” Отчетность, ничего не поделаешь».
26
Отчетность во всем так сколь весьма суровая подотчетность как и до чего вертляво, заискивающее перед всяким высоким начальством мучительно вкрадчивое и низкопоклонное очковтирательство…
И фактически главным тут было одно: чтобы все, значит, шло по некоему единому плану — и безо всяких излишних задержек.
Но скольких же бессчетных и никем никогда так и не подсчитанных человеческих жизней стоили нашей общей отчизне те бумажки, что где-то в далекой тыловой тиши бездумно составлялись и спускались вниз как самая непререкаемая чья-то же барская воля?
Бумажные планы били по рядам наших солдат порой куда так явно похлеще вражеских пуль.
И как все — это вообще на деле могло же восприниматься многомиллионными массами в серых шинелях?
А между тем тот простой солдат вовсе так никак не дурак.
Он все прекрасно мотает себе на ус и, будьте уверены, рано или поздно он будет способен сделать из всего им увиденного самые так закономерные выводы.
27
И главное, само собой оно разом уж ясно: тот до чего повседневно наблюдаемый дикий кавардак поначалу действует на солдата угнетающе, а затем сколь отчаянно разлагающе.
Кавардака, мол, никакого не было, а все разговоры о нем — сущие происки врагов развитого социализма?
Нет, этакому слащавому вранью давно уже следовало бы сказать твердое «нет».
Потому что все прежние грехи обыденной большевистской действительности во время войны обострились, считай, вдесятеро.
И паническая истерия, и дикий хаос, а также и сущая разноголосица мнений были тогда таковы, что ни в сказке сказать, ни пером описать.
И вот он тому до чего яркий и самый наглядный пример из рассказа Владимира Тендрякова «Донна Анна»:
«Это было началом нашего отступления.
До Волги, до Сталинграда…
Я видел переправу через Дон: горящие под берегом автомашины, занесенные приклады, оскаленные небритые физиономии, ожесточенный мат, выстрелы, падающие в мутную воду трупы и раненые, лежащие на носилках, забытые всеми, никого не зовущие, не стонущие, обреченно молчаливые.
Раненые люди молчали, а раненые лошади кричали жуткими, истеричными, почти женскими голосами.
Я видел на той стороне Дона полковников без полков в замызганных солдатских гимнастерках, в рваных ботинках с обмотками, видел майоров и капитанов в одних кальсонах. Возле нас какое-то время толкался молодец и вовсе в чем мать родила. Из жалости ему дали старую плащ-палатку.
Он хватал за рукав наше начальство, со слезами уверял, что является личным адъютантом генерала Косматенко, умолял связаться со штабом армии. Никто из наших не имел
