представления ни о генерале Косматенко, ни о том, где сейчас штаб армии».
28
Да, и словом и делом были на редкость бесшабашно тогда верны одной лишь и только большевистской партии генералы той Краснознаменной армии, что до чего еще нарочито была очищенна от всякой же скверны самостоятельной мысли и личной ответственности.
Слишком так мало в ней тогда осталось именно тех весьма надежных кадров, которые при любых обстоятельствах были бы чисто так внутренне приучены без малейших колебаний брать ответственность на себя, вполне понимая всю ее тяжесть и потому готовых затем строго отвечать за свои решения хоть перед Господом Богом, хоть перед воинским трибуналом.
Зато в штабах многих армий тогда и впрямь процветало самое беспринципное чинопочитание, доходившее до откровенного лизоблюдства.
И наиболее главным было с наскока чего-нибудь непременно так взять, а людей при этом можно было терять сколько угодно — это ровным счетом ничего тогда совершенно не значило.
Соответственно и успех тех или иных операций слишком часто связывали лишь с силой натиска, не считаясь ни с какими, даже и самыми ужасными, потерями. Да и вообще почти все в ту войну полагалось делать незамедлительно, массово и лавинообразно, всей грубой пролетарской мыслью возлагая надежду лишь на один тот неудержимо яростный человеческий фактор.
Любая здравая инициатива при этом оставалась более чем явно так наказуемой, причем даже и в случае самого наглядного успеха.
И вполне оно могло так случиться, что именно за победу здравого смысла над штабной тупостью слишком уж грамотного командира никак так тогда не расстреливали, а просто же отправляли его на самую верную гибель.
После всех тех злокозненно въедливых и широкомасштабных чисток в довоенном армейском корпусе уже никак далее не осталось всего того прежнего числа командиров, способных самостоятельно чего-либо решать, без той весьма бесцеремонной и навязчивой подсказки сверху.
Да уж чего тут только вообще вот поделаешь?
Красная армия накануне войны была до чего так варварски омыта самой чудовищной кровью, почти до блеска очищена от действительно же вполне профессиональных военных.
Причем иначе и не скажешь: в ходе той еще проведенной в 1937 году «хирургической операции» по удалению у армии значительной же части ее костного и головного мозга яростная пята НКВД вдавила в пыль не одну только ту бледную как моль от страха военную верхушку, и впрямь-таки бывшую в некоторой оппозиции к Сталину.
Нет уж точно той же участи удостоились и многие умные, знающие люди, просто вот до чего нелепо попавшиеся кое-кому под горячую руку.
А на место этих толковых кадровых военных были спешно посажены тупые марионетки, которыми вождь мог шевелить, словно пальцами собственной руки.
И это именно такой, сталинской скороспелой выпечки генерал мог мигом же сообразить, и впрямь-то раздеть адъютанта догола, а свои личные вещи выбросить или в великой спешке где-нибудь сходу зарыть.
Генералы бесславного образца 1937 года вообще были словно наспех ряжены на одну только совсем невеселую свадьбу.
И судя по всему их по-пролетарски праведному духу именно так им, видно, и велела поступать злая судьба: сразу же, не мешкая, праздновать труса.
Как говориться при одном лишь том так и ноющем в самой глубине их неказисто-серой душонки самом ведь скверном предощущении всякого только лишь еще возможного плена.
29
Ну а маршалы и подавно были людьми в самой так значительной мере безликими и поразительно недалекими — если не считать, быть может, одного лишь только бывшего полковника царской армии Бориса Шапошникова.
И вовсе не случайно в тот самый момент, когда все планы коммунистической экспансии в Европу с грохотом разом рухнули именно в небытие, товарищ Сталин именно его и сделал начальником Генерального штаба.
Правда, нужен он был вождю лишь до тех самых пор, пока звезда удачи снова не начала улыбаться ему своим откровенно волчьим большевистским оскалом.
Все же прочие новоиспеченные и бравые пролетарские воеводы до чего неизменно держались на запредельной высоте над теми, как им казалось, немыслимо же простыми солдатами.
И само собой разом понятно, что главное различие между верхами и низами тут состояло вовсе не в каком-то особом превосходстве их интеллекта или менталитета над всею солдатской массой, а лишь в искусственно раздутом статусе этих вовсе беспочвенно же вознесенных на самый верх до чего еще бездарных командармов.
И вот какие именно обоюдоострые, словно клинок, слова о Жукове говорит великий писатель, отдавший все силы достоверному освещению той еще давней военной поры, — Василь Быков, «Долгая дорога домой»:
«Вечером один из больных, артиллерийский капитан, который воевал в составе 1-го Украинского фронта, рассказал, как командующий фронтом Жуков осенью 1943 года ликвидировал немецкий прорыв под Житомиром.
Носился по боевым порядкам частей на своем неизменном „виллисе“ в сопровождении бронетранспортера с головорезами-автоматчиками на броне и автомобиля, в котором сидели чины военного трибунала.
Там, где замечал малейшую растерянность или подавленность, приказывал автоматчикам схватить первых же попавшихся под руку солдат или офицеров и расстрелять их на месте.
Из карманов еще теплых трупов трибунальщики доставали документы и оформляли приговор. Что ж, маршал сам никого не убивал и приговоры трибунала не подписывал, а это делали другие – по всем правилам военной юриспруденции.
Великий был маршал!»
Да, уж чего-чего, а этого у Жукова точно вот не отнимешь: именно под его сверхгениальным руководством сколь еще немало бед понатворило то самое чуть что уж чисто панически удирающее в тыл более чем бесстыдно крикливое начальство.
Причем без его самой так высочайшей санкции никто не смел вовремя подорвать ни один мост.
А потому немецкие танки перли и перли вперед, раз за разом захватывая новые плацдармы, и делали они это почти же тогда беспрепятственно.
Армия тем более гниет с генерала, если тот до колик в животе боится гнева своего тылового маршала.
30
И если этот бесславный маршал чисто советского образца более чем преступно же медлит с жизненно важным приказом, то и беда тогда пребудет не только на поле боя, а в самой голове всякого более низшего командования.
Причем данный приказ следовало никак уж непросто до чего еще спешно и весьма сгоряча разом отдать.
Раз одного лишь того чисто формального распоряжения тут было бы вовсе так совсем еще ничтожно ведь мало.
Главное тут состояло в том, чтобы на редкость немедленно и со всею должной решимостью еще ведь начать его исполнять, дабы врагу с первых же минут был действительно дан тот еще самый молниеносный отпор.
Потому что полное отсутствие трезвого взгляда на вещи губит армию морально задолго до того, как та оказывается совсем вот разгромлена чисто физически.
Причем это именно тот заносчиво невежественный и чудовищно безграмотный старшина всего того разве что с виду несметного сталинского войска — генерал от большевистской орды Жуков — и поставил армию на колени перед тем противником, который, как оно выяснилось только позднее, вовсе-то не был столь уж всесилен.
Ну а нацистский агрессор тем временем безо всяческих проволочек перерезал и перерезал провода, по которым в войска еще могла бы прийти та резолюция, вполне так ответственно разрешающая им приступить к самой той еще немедленной обороне своих рубежей.
Ну а без нее самое же начало военных действий против массово вторгшегося в страну врага сколь еще неизбежно оказывалось совсем так вовсе нестройным и спонтанным.
Вместо того до чего смело сжатого кулака получались одни лишь вконец раздробленные пальцы.
И даже если какой-то участок и вступал в бой, этот очаг сопротивления враг мог без особого труда попросту обойти и двинуться дальше — в самую глубь страны.
Да и вообще, приводя войска в состояние полной боевой готовности, следовало бы вовсе так не опасаться того, что подобные меры якобы будут обозначать самую так сколь еще только безответственную поддачу на всякие исключительно злобные вражеские провокации.
Напротив, именно ясное и срочное распоряжение, прямо дающее войскам право приступить к защите своих рубежей, и было тогда столь же необходимо войскам, как воздух для дыхания.
А именно потому главные военачальники страны и были обязаны никак не беззвучно и про себя, а до чего конкретно и громогласно, по всем доступным же средствам связи, вполне заранее довести до сведения подчиненных то вот одно: началась настоящая война.
Заявление Молотова явно ведь припоздало.
И было на тот самый момент уж слишком ведь поздно сообщать каждому рядовому, что и впрямь пришло оно время спешно бежать на склад за винтовками, патронами и гранатами.
Раз к тому времени, может так оно быть, и бежать было уже попросту некуда: склад мог пылать после ковровой бомбардировки под самым должным прикрытием вражеских истребителей.
А до этого тем войскам было до чего еще строго приказано ни на какие провокации вовсе не поддаваться.
Ну а это значит, без прямого приказа открывать огонь по немцам было уж вовсе никак нельзя.
Иначе говоря, в самые первые часы войны солдатам вообще не позволялось приступить даже и к самому началу хоть сколько-нибудь серьезных оборонительных действий.
Вот и писатель Владимир Карпов, прошедший войну разведчиком, задолго до того, как стал членом ЦК партии, в своей наилучшей книге «Взять живым» приводит такие слова:
«Теперь не допустит, – печально и тихо сказал танкист.
– Раз услышал, что комиссар приказывает, будет стоять до конца.
Подвиг совершает! – танкист истерически засмеялся, тут же заплакал, стал бить кулаками снег и надрывно выкрикивать:
– До каких же пор так будет? До каких? В июне нам не позволили машины вывести: приказ – не поддаваться на провокацию.
И что же? Многие танки сгорели в парке. Вот, смотрите, он тоже не поддается на провокацию, этот дурак!»
А тем временем враг все пер и пер, пожирая своей военной силой все новые и новые квадратные километры советской земли.
И в то же самое время данный сколь и впрямь бесславный герой сталинского романа со всею Краснознаменной армией — маршал Жуков, восседая во главе военной верхушки 22 июня, явно так и дрожа как цуцик вовсе-то нисколько не смел отдать войскам тот самый весьма ведь простой и четкий приказ: открыть по врагу огонь.
А между тем командиры отдельных частей тогда и сами не ведали с полной ведь определенностью, война ли это уже или всего лишь провокация, на которую, согласно веской и строгой директиве начальства, поддаваться не следовало ни под каким вот видом.
И потому положение тех самых первых часов войны действительно было во многом схоже с тем, что Виктор Гюго описал в своей трилогии «Отверженные»:
«Наступала ночь, а с нею вместе смерть; они ожидали этого двойного мрака и, непоколебимые, дали ему себя окутать.
Каждый полк, оторванный от другого, лишенный связи с разбитой наголову армией, умирал одиноко».
31
И этакое суровое одиночество было для тех до чего только многих, волей не слишком устойчивых людей, как есть ведь фактором сколь откровенно же
