разлагающим.
Но даже и отдав бойцам четкую и отчетливую, чуть ли не повзводную команду более чем немедленно встать в оборону, никак так нельзя было одним только этим уж предоставить им то самое время, которое было им вполне ведь поистине необходимо, чтобы весьма достойно и как следует ко всему ведь тому еще на деле так подготовиться.
Да и вообще под тем беспрестанным и прицельным огнем противника никак невозможно было сходу организовать весьма прочную и внятную линию обороны.
Ведь личный состав роты или батальона должен был к нужной минуте оказаться готовым к схватке не на жизнь, а на смерть, а для этого требовалось не одно только мужество, но и хотя бы какое-то время: расчехлить орудия, занять позиции, наладить огонь, привести в порядок боеприпасы.
И все это, опять-таки, приходилось делать под непрерывной бомбежкой.
А при таких обстоятельствах кому-то растеряться было явно так вовсе совсем уж нетрудно.
Ну а если кто-то из солдат и не запаниковал сразу, да и склад со снарядами и прочими боеприпасами еще вот не был треклятыми фашистами полностью уничтожен с воздуха, то есть не оказался он полностью сровнен с землей, — все равно части Вермахта, как уже не раз было сказано выше, вполне благополучно обходили горячие участки фронта с флангов.
Ну а наши войска, подчас бессмысленно отступавшие в полном разброде и беспорядке, уже никак не могли стать для них хоть сколько-нибудь серьезной помехой.
Более того, немцы зачастую просто и хладнокровно били по ним минометным и артиллерийским огнем откуда-то явно издалека, вовсе не ввязываясь в совершенно им вовсе ненужную лобовую мясорубку.
А как самое так прямое следствие этого немецкие танковые дивизии варварски и беспардонно, невзирая ни на какие директивы Ставки, весело и браво двигались в сторону Москвы, где их и впрямь могла ожидать победа — кабы, конечно, большевики проявили куда ведь немного поболее всего своего беспримерного усердия во всем том сугубо пламенном обезличивании и оболванивании собственного «советского» народа.
32
Да вот однако до всего этого так тогда попросту уж никак не дошло.
И все же надо снова и снова то крайне-то важное все-таки как оно есть вполне подчеркнуть главное: та никем непобедимая, как уверяли, Красная армия была фактически вдребезги разбита еще за четыре года до всякого начала войны.
А потому все уж ее дальнейшие и последующие победы были достигнуты разве что так за счет заново выпестованных кадров, к тому же прочно закаленных в огне реальных кровопролитных сражений.
И об этом никак невозможно попросту вот умолчать.
А кроме того в самом еще начале войны почти так никто из большевистских комбригов, ворчливо командовавших войсками, так и не понял той до чего простой вещи: спасать прежде всего надо было армию, а вовсе не территорию.
А между тем уже тогда, на самом первоначальном этапе войны, теоретически подкованные люди вполне так верно оценивали обстановку.
Именно поэтому они настойчиво рекомендовали вождю спешно отводить войска, а не пытаться бить врага давно уже раздробленными пальцами.
Да только сам уж он был именно так себе на уме.
Вся его натура, до самых печенок пропитанная тем еще уголовным ухарством и более чем многолетним бытом революционно-праздничных реалий, неизменно же противилась всякому заблаговременному отводу войск в глубокий тыл.
И это при том, что стон раздираемых фрицами в клочья частей в виде отрывистых и сбивчивых донесений довольно быстро добирался на самый верх всей этой обезличенной, всем тем еще именно так тупым невежеством до чего крепко сбитой краснодиктаторской пирамиды.
Да только вот тому усатому вождю буквально повсюду мерещились заговоры и жестокий обман его личной, никакими чисто житейскими фактами непоколебимой персоны.
33
Ну а если бы те фронтовые события, долгим эхом доносившиеся до самых главных в стране ушей, действительно хоть как-то могли произвести на вождя действительно должное впечатление, то, быть может, многое еще и вправду пошло бы явно ведь вовсе совсем так иначе.
Возможно, тогда он хоть сколько-то встрепенулся и безотлагательно так вполне призадумался о тяжкой судьбе всего своего пролетарского, идеологически подкованного, но по самому существу рабского царства.
Да только товарищ Сталин заботился разве что о достойном облике марксистской идеологии — да и о самом себе в ее светлой тени.
И сама эта строго коммунистическая, кроваво-красная «правда» требовала лишь одного: широких наступлений, а вовсе не тех подлых и безнравственных, с ее крайне так недалекой точки зрения, дальних отступлений.
Да и вообще вся эта чудовищно многоликая, но по сути безликая сталинская клика видела войну с одной лишь твердо идеологической точки зрения.
И своего народа ей не было жаль даже и в мыслях.
Переживая только за собственную шкуру, все эти безнадежно серые умом представители власти беспрестанно отдавали изуверски четкие указания: «держаться любой ценой», «городов и деревень врагу не сдавать», и так далее.
При этом само партийное начальство, до чего еще увесисто размахивая кулаками, беззастенчиво драпало в тыл, что, между прочим, моральному духу армии никак не способствовало.
Потому что штабное и партийное начальство, первым удиравшее в тыл, не имело ни малейшего шанса внушить своим солдатам самое сущее явное так бесстрашие.
И все же нечто подобное бывало далеко не везде.
Тот же Клемансо, к примеру, ездил по фронтам и, находясь под прицельным огнем противника, поднимал французов на святую борьбу — тем более что русский фронт, безусловно спасший Париж в 1914 году, к 1917-му уже успел целиком и полностью явно так совсем разложиться.
Вот чего большевики и вправду умели делать вполне профессионально и почти рефлекторно — так это стойко и верно разваливать действующую армию. Ничего иного, на деле хоть сколько-нибудь практически ценного, в их действиях не вовсе так никогда явно наблюдалось.
СССР действительно выиграл войну — но, что называется, вопреки всякой их воле, их стараниям, их апломбу, их логическому анализу и всем их вообще хоть сколько-то грозным умениям.
Потому что никакой победы нельзя было добиться благодаря тому самому насквозь прожженному идеологией, скользкому и осклизлому интеллекту, которым они так до чего еще без всякой меры гордились.
34
Да и чего тут, собственно, можно ведь уж только еще говорить?
Весь тот считай ведь изначально свободный от любых форм социализма мир должен был бы коленопреклоненно рукоплескать силе духа народов СССР. Потому что это именно российские штыки уже дважды спасали Европу от неминуемого закабаления под тяжкой пятой грубого немецкого сапога.
Если бы не Российская империя, ставшая непреодолимой преградой на пути германской военной машины, Рейх вполне еще мог бы овладеть всем Евразийским материком — от края и до края.
И тогда эта гигантская территория на до чего долгий срок и превратилась бы в его многовековую тевтонскую вотчину.
Российские мечи, а позднее и штыки, не раз спасали Европу от ее могучих врагов: от татаро-монголов, от Османской империи, от наполеоновской Франции, от германского владычества, от страшных пожаров революций.
Ответом же слишком так часто оказывалась одна только черная и крайне непочтительная неблагодарность.
И вот как вполне справедливо пишет об этом Леонид Ляшенко в книге «Александр II, или История трех одиночеств»:
«Каждый раз при крупных внешнеполитических успехах России ее сначала благодарили и превозносили, а затем начинали считать наследницей того тирана, которого она сокрушила. Так было и со Швецией в начале XVIII века, и с Османской империей в конце XVIII – начале XIX веков, и с Наполеоном Бонапартом в 1812–1816 годах».
35
А теперь уж выходит оно так, что и те, кто вроде бы свои, — яростно ратуя за честь собственного, усыпанного звездами мундира, — российское войско на деле чествовать вовсе-то не желают.
И именно поэтому нам, по сути, и следовало бы силой принудить их к этому, а иначе они точно так и далее будут без малейшего стыда цедить и цедить вполне выражая все то же тупое и злорадно-властное презрение к простому солдату.
Никак не в почете у них грязная, пахнущая разрытой землей окопная правда.
Им непременно нужно так было навести на все сущий глянец показного, заразительного, плакатно-трафаретного героизма.
А уж если они нацеливаются вилкой на какую-нибудь особенно нужную им территорию, то вот всякую мелкую человеческую жизнь они при этом весьма охотно и надежно скрепляют скрепкой своей собственной умственной лености.
Ну а теперь их прямые потомки лепят и лепят из простого солдата некое весьма малограмотное, простоватое и безнадежно разболтанное пугало. Так мало того — именно в таком виде и выставляют они его перед всем миром на самое всеобщее позорное обозрение.
Совершенно так не принимая при этом в расчет, что этим они до чего еще немедленно втаптывают в пыль ускользающего от нас великого прошлого саму память народов о главном подвиге именно «советских» людей и речь тут идет о должном разгроме навеки проклятого фашизма.
Однако вот на том самом двуличном и глумливом Западе вспоминать обо всем этом нынче вовсе-то никак не принято.
И что же тогда беспрестанно звучит вместо по-настоящему праведного и справедливого освещения одной из самых жестоких эпох в истории человечества?
Все те отчаянные вопли об абсолютной неподготовленности советских войск — кому, собственно, они были на руку?
36
Обо всем этом до того много и весьма проникновенно глаголют разве что лишь потому, что именно так и обстояли собственно дела в той самой как есть еще невероятно суровой военной действительности?
И кто же это во всем этаком безобразии и вправду был вполне по-настоящему виноват?
Неужели тот еще самый российский солдат, отчаянно же храбрый в бою?
А между тем для того по-настоящему грамотного и разумного ведения войны важнее всего был как раз-таки моральный дух воинов, отчаянно сражающихся за свою отчизну.
Но нечто подобное до чего уж неизменно прежде так всего зависело именно от высшего командования, от его мудрости, от его способности до чего еще верно координировать действия самых различных родов войск.
И если это командование безо всякой же оглядки и стыда драпает, а другим велит держаться до последнего снаряда и патрона, то тем самым оно явно вот обрекает боевых командиров на роль капитанов тонущего судна.
А между тем мать природа на всякие разные чертовы хитрости точно ведь никак и близко не пускается.
Ну а следовательно каждый корабль вполне еще сможет бороться с волнами как только сумеет, и его команда будет вольна спасать его всеми ведь ей доступными средствами.
Но это точно ведь так не будет в случае, когда в дело вступает человеческий и самый из всех наиболее разрушительный фактор!
И ведь дело тут само по себе уж как есть фактически ясное те самые вражеские генералы, и впрямь сколь так дальновидно пронюхав о всеобщей советской неразберихе, разумеется, сделали все, чтобы с самой наибольшей выгодой именно ею до чего так сходу затем и воспользоваться в своих собственных интересах.
Нацистские военачальники вполне были способны на целый шаг
