хищнический инстинкт.
А чисто потому и атаковать представлялось ей единственно верным средством защиты от всякого агрессора, сколь так явно осмелившегося посягнуть на вотчину единственно правого по своим «светлым» идеям марксизма.
18
Однако может быть, хватило бы и того, чтобы хоть сколько-то вовремя саперы успели перерезать несколько магистралей весьма плотно их заминировав, подорвать мосты — и на том и был бы полный конец блицкригу?
Да только нечто подобное было бы совсем уж явно не по-советски.
Тут, понимаешь ли, подавай самое немедленное контрнаступление — и баста.
А между тем абсолютно любые броски войск до чего только строго разом вперед на деле следовало осуществлять со вполне же зрелым и ясным умом, то есть безо всякой той еще остекленелой панической истерии в ясных как у сокола глазах простоватого хама – пролетарского военачальника.
И коли подчас и приходиться военачальнику во всем соответственно обстановке действительно предпринимать подобные весьма поспешные действия, то уж выполнять их при этом нужно было сколь ответственно, вдумчиво и рассудительно, а никак не безумно и безрассудно.
Да и вообще кое-кому явно стоило бы, уж считай ведь заранее призадуматься о той самой исключительно злосчастной судьбе тех бессчетных войск, что были безо всякой нужды и пользы загублены в результате прорыва обороны вовсе так никак совсем не глупым противником.
И это вот как раз при подобных трагических обстоятельствах в 1942 году и попал же в плен генерал Власов.
И хотя этот человек был вполне верным долгу сталинским выдвиженцем, все же было бы вовсе-то совсем несказанно лучше, кабы он и далее точно также продолжил службу родине на той самой единственно верной ей стороне.
Как ни крути, а самые бесспорные полководческие способности Власова могли бы принести стране весьма ощутимую пользу.
Тем более что немало других сталинских соколов по всем своим до чего явным задаткам были куда только весьма наглядно хуже предателя Власова.
И именно потому тот немалый вред, который они причинили своей отчизне, во много раз превышал зло, сотворенное всеми офицерами РОА.
Серенькие мыслишки безнадежно тупых обогревателей высокопоставленных кресел черным дегтем мазали всякое порой жизненно необходимое отступление как и всякое по-настоящему продуманное создание четкой линии обороны. А между тем именно это на любой современной войне и становится одним из тягчайших преступлений против своих же собственных защитников.
Полное незнание истинных батальных реалий, пребывание в собственном мире идеологически выверенного угара — все это разом и создавало тогда ту до чего удушливую атмосферу сивушного перегара беспрестанных наступлений прямо так на пятки врага.
Да только тот враг тем временем явно и не думал улепетывать восвояси.
19
И главное: тупо бежать чересчур так резво вперед и в борьбе с некоей страшной стихией — уже само по себе никак так явно вовсе не дело.
А когда речь уж зайдет о враге безупречно разумном и здравомыслящем, то тут и вовсе впору сказать: совсем так пропащее это дело.
А именно потому, прежде чем той одной, полностью укомплектованной личным составом дивизии и вправду отдавать самый вот суровый приказ о том исключительно поспешном наступлении, да что там дивизии — даже и тому самому отдельному боевому подразделению, — следовало бы как следует все еще весьма уж тщательно перед этим на редкость обдумать.
Ведь и патроны солдату не полагается тратить совсем так попусту, стреляя в белый свет как в копеечку, а тут речь идет о многих живых людях.
А потому и надлежало, не скупясь на время, буквально все четко и взвешенно до конца продумать: мысленно взвесить все препятствия и преимущества, сопоставить топографию местности с расстановкой сил — как своих, так и вражеских.
А иначе из всего этого могло ведь выйти лишь только то одно: пустое и почти совсем бессмысленное разбазаривание и техники, и тех удивительно храбрых духом людей.
И вот как разительно точно звучат те самые меткие и хлесткие слова великого белорусского писателя Василя Быкова.
Его повесть «Карьер» более чем наглядно говорит об одной из самых главных задач непомерно разбухших штабов: производить целые горы в стратегическом смысле почти бесполезной бумаги.
Василь Быков, «Карьер»:
«– Да ну их, этих щелкоперов! – снова повысил голос Желудков. – Терпеть не могу. И на войне не терпел. За что их уважать?
Бывало, если какая операция намечается, сроки ведь ужатые, так эти штабы на бумаги все время и угробят. Месяц с бумажками возятся, графики чертят, перечерчивают, утверждают и согласовывают. Потом ниже спускают, опять чертят и согласовывают и так далее. А придет, наконец, к исполнителю, в полк или батальон, времени и не остается. Комбату некогда на местность взглянуть, где наступать будут, до атаки час светлого времени остается».
20
Причем это как раз из-за подобных заоблачных планов великая страна и встретила начало войны, по сути, во всеоружии еще изначально бесплодной попытки одним только нахрапом вытеснить врага именно туда, откуда он столь внезапно к нам разом пожаловал.
А между тем одним из тех наиболее же наглядных последствий этакой безбожно простецкой тактики и стало то самое более чем беспардонное вклинивание немецких войск в чудовищную глубину тогдашней советской территории.
И надо бы тут более чем невозмутимо и желчно, хотя бы и мимоходом, уж разом заметить одно: всякое грандиозное поражение неизменно производит тяжелейший психологический эффект.
Да и вообще сколь смело наступать и идти в лобовую атаку можно было лишь в том одном разве что как есть единственном случае, а именно если тебе и впрямь на деле считай уж заранее ведомо, чего это именно день и ночь беспрестанно творится на вверенном тебе участке фронта.
И вот коли у главнокомандующего фронтом сквозь всю мутную нетрезвость только ведь и хватает всего его «большого ума» лишь на то, чтобы после наглого телефонного трезвона встать во фрунт и послушно и подобострастно отрапортовать, что все, мол, давно готово к безумно долгожданному широкому наступлению.
Ну а затем оно тогда, конечно, так вскоре уж разом ведь и начнется.
И многие люди будут вовсе так бессмысленно гибнуть, потому что без тщательно выверенных на карте точек удара всякое наступление почти мгновенно превращается в самую обыкновенную свалку.
Причем одна и та же картина всеобъемлющего хаоса сопровождала практически все крупные наступления Красной армии.
А уж в самом начале той войны всеми этими бравыми кавалерийскими наскоками можно было разве что совсем сгоряча сколь еще невзначай и помочь тому самому абсолютно безжалостному врагу.
Причем как раз именно всем тем более чем весьма откровенным истерически наступательным разгильдяйством, на редкость так во многом потворствуя его до чего и впрямь семимильному завоевательному шагу.
А именно той более чем великой спешкой, необдуманностью, а еще и самым так залихватским желанием сколь поскорее надрать бы уши совсем не в меру наглому нацистскому агрессору.
И главное всем этим вместе большевистские бравые конники нередко оказывали попросту же неоценимую услугу именно так лютому врагу, а особенно если тот свое дело знал и понимал куда только лучше их.
21
Главные большевики сколь неизменно стремились задавить врага массой именно там, где весьма верно требовалась сила до чего острого ума в самом прямом сочетании с усердием, талантом и самым полноценным образованием.
Ну а тем совершенно ведь бездумным созданием атмосферы сколь еще только бездумной и бесталанной массовости как раз и можно было сколь еще довольно-то быстро ведь морально ослабить и разложить собственные части — причем совсем задолго до всякого прямого соприкосновения с живым противником.
Ведь те самые беспрестанные налеты вражеской авиации вполне еще возможно было предвидеть и потому не собирать людей в огромные группы.
Не отправлять сразу целые эшелоны на фронт, а везти людей на грузовиках или даже гнать пешком — но без сумасшедшей спешки и при нормальном питании в дороге.
Всякий иной подход и не мог кончиться ничем, кроме тупого изматывания собственных войск еще на подступах к фронту.
Да и уже в непосредственной близости от врага эта дикая спешка была, как и понятно, чревата самой так явной и несусветной неразберихой.
Ведь те самые гражданские люди, которых еще вчера в великой спешке призвали в армию прямо из родного двора, пока вот еще оставаясь живыми и здоровыми, уже были совсем так никак невыспавшимися, толком не кормленными, затасканными дорогой и сутолокой.
И потому бросать их сходу в бой значило лишь одно: отдавать их фрицам на заклание.
Причем почти ведь никого из немцев эти живые люди при этом наверняка не успевали на самом-то деле действительно убить, и совсем ничего никак они не останавливали, а разве что попросту полегли эти солдаты все как один в чистом поле фактически же даром.
И те кто их спешно отправлял на верную смерть обо всем этом как правило по прошлому опыту знал, однако отчетность есть отчетность, а потому все эти новоприбывшие части и следовало без всякой оглядке на местности более чем немедленно бросать на затыкание прорех в чрезвычайно протяженной линии фронта.
Да и вообще при советской системе многоглавого, но при этом совершенно так бестолкового командования порой было очень даже непросто понять, где свои, а где немцы.
Слишком многое тогда отчаянно перемешивалось в тяжелейших условиях встречных боев и сумасбродно массивного наступательного натиска.
И потому те же танки порой давили куда больше своих солдат, чем врагов.
Ну а в самом начале войны тем более: сущая разноголосица иступленных криков, раздававшихся откуда-то издалека и бесшабашно призывавших солдат умирать за родину, подчас напрочь убивала в людях саму веру в грядущую победу.
А между тем, как бы ни был недоразвит ум простого человека, это вовсе еще никак не означает, будто бы он у него полностью так вполне наглядно отсутствует.
И вот оно тому самое живое подтверждение — слова из дневника деда автора, Спиртуса Бориса Давидовича:
«Помню такой характерный эпизод. Мне позвонили из облвоенкомата и попросили выступить на вокзальной площади перед бойцами четвертой армии, которые отступали от румынской границы в сторону Донбасса, но отбились от своих частей и попали в Крым.
„Только учтите, – сказали мне, – когда будете читать лекцию, что, по их мнению, у нас ничего не осталось, и война фактически уже кончилась“.
Когда я увидел эту толпу небритых людей в потрепанных шинелях без поясов, то разозлился и стал говорить с большим подъемом, стараясь воздействовать на их души.
Я доказывал им, что война только начинается, наши силы неисчислимы, и победа будет за нами.
Сам был поражен, как эти люди преображались у меня на глазах.
Я понял, что, несмотря на тяжелое положение, на пережитые беды, они способны творить чудеса, если их воодушевить и умело ими руководить.
Когда кончилось мое выступление, они дружно прокричали „Ура!“ и стали задавать мне вопросы. Один из них задал два каверзных вопроса.
1-й вопрос: „Почему мы все время отступаем, не
