и есть истинно умнейший стратег.
А между тем все его дичайшие просчеты были очень даже на руку заклятым врагам Третьего рейха.
И вот тут-то история снова являет свою до чего еще любимую насмешку.
Одного кровавого интригана объявили чуть ли не вконец растерянным простаком.
Другого истерического горлопана — едва ли не гением стратегии.
А на деле оба они были не столько всевидящими властителями исторической доски, сколько чудовищными игроками, чьи ошибки, просчеты, звериная самоуверенность и взаимная ненависть, в конце концов, и стали добычей тех, кто потом с величайшим удовольствием переписал всю эту кровавую партию в свою собственную весьма корыстолюбивую пользу.
370
Ну а в то самое время ВЕЛИКИЙ УЗУРПАТОР Сталин лишь с одного безумного перепугу напрочь забыл про всякий свой прежний трезвый расчет.
А так был он вовсе никак так нисколько не глуп.
То есть и впрямь был он до чего еще многозначительно прагматичен.
Да только никак не иначе, а исключительно в собственном беспросветно тоталитарном ключе.
А это, в свою очередь, само собой означало, что все его трезвые расчеты включали в себя, в том числе, и самое явное отсутствие где-либо непосредственно рядом с ним поистине настоящих, сильных духом и талантливых полководцев.
И все это именно потому, что те действительно опытные в военном деле люди могли бы даже и ненароком, чисто невзначай, сколь еще действенно свергнуть его с того самого необычайно высокого постамента.
И это одно лишь то совсем задарма обсыпанное золотом больших звезд псевдогероическое ничтожество Жуков и вправду никакой серьезной опасности для него и близко так никак не представляло.
Сталин использовал его именно так, как садовник использует пугало на своем огороде.
И все это именно потому, что ничего другого ему и в голову прийти, судя по всему, явно уж никак не могло.
Однако это вовсе не говорит о том, что товарищ Сталин был самым откровенным дураком.
Он до самого конца своих дней оставался весьма умудренным опытом политиком и гениальным интриганом.
Но все это проявлялось в совершенно разве что иных вещах.
В делах же военных был он туп, глуп и абсолютно ничтожен.
И именно этим он явственно оттенял всю созданную им военную верхушку, как говорит пословица: каков поп, таков и приход.
Также будет до чего еще важно заметить, что диктатор, боящийся настоящих полководцев, неизбежно окружает себя не военными мыслителями, а слепыми исполнителями своей воли.
И тот услужливый исполнитель, поставленный во главе армии, может быть безумно страшен только для своих же бравых солдат.
Недаром солдатская молва окрестила Жукова мясником — да еще и с той самой матерной приставкой, которая совершенно неприемлема для серьезной публицистики.
А между тем сама эта непечатная приставка, как ни крути, разом и выражала не литературную грубость, а солдатскую память о цене всей той начальственной славы.
371
А ведь Лев Толстой в своей «Войне и мире» уж совсем никак не лукавит, говоря о том, что русская армия устояла против всесильного гения Наполеона, будучи едва ли не в два раза сколь явно слабее его войска.
Причем то российское войско вовсе не находилось тогда в каких-либо сказочно выгодных условиях.
Оно было поставлено в положение тяжелейшее, почти гибельное, да и по всякому внешнему здравому расчету никак не сулившее ему ни стойкости, ни спасения.
А все-таки самым главным и, безусловно, существенным тут было именно то, что состояло оно из людей, действительно знавших, что такое железная дисциплина.
Ну а это и есть тот самый внутренний стержень, на котором буквально всегда и держится всякая настоящая армия.
Лев Толстой в «Войне и мире» пишет:
«Бородинское сражение не произошло на избранной и укрепленной позиции с несколько только слабейшими со стороны русских силами, а Бородинское сражение, вследствие потери Шевардинского редута, принято было русскими на открытой, почти не укрепленной местности с вдвое слабейшими силами против французов, то есть в таких условиях, в которых не только немыслимо было драться десять часов и сделать сражение нерешительным, но немыслимо было удержать в продолжение трех часов армию от совершенного разгрома и бегства».
И вот в этом-то месте Толстой, сам того, быть может, прямо и не желая, говорит не только о Бородине.
Он говорит о самой природе настоящего войска.
Армия, в которой есть внутренний порядок, вера в дело, привычка стоять и умение подчиняться не одному только страху, а еще вполне настоящему воинскому смыслу, может выдержать то, чего не выдержит никакая наскоро согнанная толпа.
Потому что дисциплина — это вовсе не один только окрик сверху.
Это еще и способность человека в строю не превратиться в испуганную песчинку тогда, когда вся земля вокруг уже дрожит от железа, дыма, крови и смерти.
372
Ну а все те вовсе так беспочвенные россказни о Красной армии как об армии слабой в смысле всей своей крайне вот совсем до чего никудышной дисциплины…
То уж, нечто подобное — это чисто навроде всяких глупых россказней про медведях, которые, видите ли, до того неторопливо разгуливают по самым разным русским городам.
Российский солдат — самый лучший в мире.
И это было доказано на самом деле, а не одних и только исключительно праздных словах.
Однако на Западе ничего подобного, как правило, вовсе-то никак совсем не признается.
Причем именно так оно происходит, в том числе и потому, что сам сатрап СССР до чего беспардонно крошил в самую мелкую труху великий авторитет собственного солдата.
Ведь говорить о нем ту самую вполне настоящую, доподлинную правду ему было попросту никак явно так не с руки.
Если признать, что солдат был крепок, дисциплинирован, терпелив, мужествен и способен стоять там, где любой иной уже давно рассыпался бы в прах, тогда сразу возникает другой, до чего еще вовсе совсем неудобный вопрос.
А кто же тогда оставил этого солдата без толкового командования, без своевременной подготовки, без настоящей военной мысли и слишком часто без права на саму жизнь?
Вот почему советской власти было, куда выгоднее говорить о внезапности, неготовности, слабости, стихийности и том самом сколь удивительном героическом чуде.
Потому что признать величие солдата по-настоящему значило бы единовременно с этим признать буквально всякую доподлинную преступность тех, кто этим солдатом распоряжался как мелким сором, хлебными крошками, которые можно будет наспех спихнуть со стола после знатного и вкусного обеда.
А потому авторитет русского солдата был предан дважды.
Сначала — собственной властью, бросавшей его в огонь без всякой жалости и более чем должного счета.
А затем — чужой послевоенной легендой, охотно подхватившей эту ложь и превратившей ее в самое так до чего еще удобное доказательство собственного мнимого величия.
373
А советским бонзам и впрямь было сколь так неотъемлемо нужно разом вот скрыть все следы своей отвратительно грязной внешней политики.
И как раз именно для того им и надо было сколь еще беззастенчиво напялить на свою бравую рать тришкин кафтан с дырками, через которые наружу и лезло все самое откровенно дурное: неопытность, наивность, серость и невежество.
И главное — именно этот общий образ, целиком состоящий из одних только наспех выдуманных штампов, и стал затем чисто трафаретным обликом российского солдата.
Причем поболее всего — именно из-за всех тех героико-комических стараний коммунистической пропаганды.
А она чисто вот внешне и впрямь как будто бы хотела действительно возвеличить армию.
Но на деле слишком так часто выставляла ее какой-то чересчур так совсем неумелой, растерянной, плохо обученной массой, которую спасали не внутренняя сила, дисциплина и солдатская выносливость, а, кровь, мороз, случай и до чего гениальные окрики с самого верху.
И вот тут-то советская ложь снова так разом оказывалась до чего же удобной сразу для всех.
Для кремлевских бонз — потому что позволяла спрятать собственную преступную подготовку к войне и всякие грязные политические расчеты.
Для западных самодовольных «победителей» — потому что позволяла смотреть на русского солдата явно так свысока и при этом приписывать именно себе куда больше, чем они на самом-то деле вынесли на своих плечах.
А потому еще раз, для верности, повторимся: все это было именно так и никак не иначе.
Русского солдата оболгали не только враги.
Его оболгала и собственная власть — та самая власть, которой было жизненно необходимо скрыть, что победил не ее гений, а народная сила, слишком так долго втоптанная ею же в грязь.
374
И главное в этаких мерзких нечистотах всех нас изваляли — безо всякого разбора по какому-либо национальному признаку — совсем не те где-либо до чего еще вдали от родных берегов уцелевшие, недобитые нацисты.
Вовсе и близко так вовсе ведь нет.
Это уж сделала та самая Советская власть, что всегда божилась и беспрестанно клялась, будто она и есть самая так исконная власть рабочих и крестьян.
Ну а на самом-то деле крестьяне и рабочие являли собой для нее одну лишь рабсилу, существующую на белом свете только во имя до чего беспринципно насущного осуществления всяческих безмерно великих коммунистических идей.
Устроив из державы скотный двор, большевики во всем уж явно почитали простых людей за один только смазочный материал для острых вражеских штыков.
Хороший хозяин и с вьючным животным столь жестоко ввек бы не стал обращаться.
И все это было, есть и будет именно потому, что даже самый жестокий мучитель бессловесных тварей далеко не всегда способен проявить себя так садистски, как один человек будет готов обойтись с другим человеком, которого он, может быть, не только на словах вполне же до конца уважает.
Вот где проходит та самая страшная черта.
Животное мучают как низшее существо.
А человека уничтожают уже совсем иначе — с идеей, с протоколом, с лозунгом, с планом, с отчетом и с уверением, что все это совершается ради его же собственного блага и грядущего счастья.
И именно потому большевистская жестокость как раз и была пострашнее всякой простой звериной грубости.
Она не просто била человека.
Нет, уж она ко всему тому еще и предварительно объясняла ему, что он обязан быть всячески благодарен за этот ее удар.
То есть, плеть и камень на шею в случае любого жесткого неповиновения это, мол, и есть дар небес для всякого подлого червяка смеющего ползать по этой земле.
375
И уж, ясное дело, Советская власть именно в этом вопросе явно так превзошла буквально всех своих близких и далеких предшественников, включая даже египетских фараонов.
На войне это сразу почувствовалось особенно остро.
Народная героиня Зоя Космодемьянская за линией фронта занималась поджогом сел, в которых квартировались немцы.
Да только жили там и русские бабы с малыми детьми.
Гитлеровцев в их глубоком тылу надо было отстреливать.
Надо было устраивать диверсии на железных дорогах, пускать под откос воинские эшелоны, резать связь, взрывать склады, бить по штабам, мостам и дорогам снабжения.
Но поджигать свои же деревни, даже если они были чисто так временно захвачены противником…
Нет, уж это было самым чрезвычайным и чисто коммунистическим
