династии, что тысячи лет разнузданно правила бы всем этим миром.
Сталин был отличным игроком.
Но его интуиция и интеллект явно страдали излишней амбициозностью и скудностью восприятия всего того несоизмеримо яркого, великого и многообразного мира, который он явно так вознамерился разом подмять строго так под себя.
И именно это и оказалось ахиллесовой пятой великого советского диктатора.
363
А впрочем, данное качество было свойственно и всем его ближайшим советникам — тем самым российским интеллигентам, которые подчас даже и непроизвольно нашептывали ему на ухо свои весьма так до чего дельные советы.
А он затем ссохшейся, но вовсе не дрожащей рукой разом и воплощал их в ту самую неистово суровую реальную действительность.
Еще раз тогда полностью оправдала себя поговорка: с кем поведешься, от того и наберешься.
И разве не поистине прекрасно, что именно благодаря всему этому нынче столь свободно дышит почти всякий человек на этой земле?
Ведь, скорее всего, именно так весьма существенная разница между воинственно-ханжеским менталитетом вождей Третьего рейха и СССР уберегла этот мир от немыслимо чудовищной тысячелетней диктатуры.
Никак не сумели они, зацепившись друг за друга острыми краями, разом уж и сцепиться в некое единое целое.
Две эти политические банды так и не смогли найти по-настоящему общего языка.
Ну а в случае должного успеха большевиков этот мир на долгие тысячелетия полностью погряз бы во тьме серой мглы дико бесслезной целесообразности.
Поскольку людские ресурсы стали бы тогда всего лишь базой для производства потомства, а личностная ценность человека оказалась бы всецело равна самому полному нулю.
И это было бы общество, вполне равное по своему статусу.
Равное, разумеется, только внизу.
Потому что по самому центру его возвышался бы неимоверно вздыбленный колосс — некто, в ком сочетались бы черствое бессердечие, ледяная целесообразность и властность единственного повелителя всего мира сего.
364
И все-таки оба эти величайших злодея XX века были, в сущности, разве что лишь самыми явными пешками на той, куда поболее значительной шахматной доске всеобщего развития нашей цивилизации.
А между тем весь ее стремительный и необычайно быстрый скачок вперед явственно сопровождался столь же неуклонным откатом назад — именно в плане почти полного обесценивания всякой отдельно взятой человеческой жизни.
Зато весь тот новейший исторический период был разом так и ознаменован самым наглядным появлением крепчайших связок всемогущих интересов империалистических группировок, идущих к цели, невзирая ни на лица, ни на души, ни на тела простых граждан.
Лев Толстой весьма справедливо судит обо всем этом мире в своем великом произведении «Война и мир»:
«Хороший игрок, проигравший в шахматы, искренно убежден, что его проигрыш произошел от его ошибки, и он отыскивает эту ошибку в начале своей игры, но забывает, что в каждом его шаге, в продолжении всей игры были такие же ошибки, что ни один его ход не был совершенен.
Ошибка, на которую он обращает внимание, заметна ему разве что потому, что противник воспользовался ею. Насколько же сложнее этого игра войны, происходящая в известных условиях времени, и где не одна воля руководит безжизненными машинами, а где все вытекает из бесчисленного столкновения различных произволов?»
365
И именно так вот оно и есть: широчайшая мозаика интересов, основанная на великом эгоизме буквально каждого, кто только имеет хоть какую-либо власть над другими людьми, и создает общую картину цивилизованного мира.
Отдельные, одним лишь случаем занесенные на самый верх люди могут оказаться крайне так весьма одиозными историческими фигурами, вполне наделенными теми или иными полномочиями.
Но кем бы они себя ни возомнили, все едино: их личная роль в истории полностью и во всем ограничена.
И всякое грядущее время не только расставляет все по своим истинно должным местам.
Оно еще и вынимает портреты из золотых рамок, бросает их в грязь — или, наоборот, поднимает из нечестивой грязи, ранее публично посрамленные лица и обрамляет их души драгоценными камнями.
И вот тогда и оказывается, что одни великие имена были лишь временно позолоченной ложью, а другие, некогда втоптанные в землю, сохранили в себе ту подлинную человеческую меру, перед которой рано или поздно вынуждена склониться даже самая самодовольная историческая клевета.
366
Широкие исторические процессы никак так не связаны исключительно с отдельными личностями, а только с целым конгломератом бед, несчастий, побед, поражений и взаимно враждующих интересов, присущих каждой без исключения прошедшей эпохе.
И совсем ведь не в одних лютых кознях двух дико алчных до мирового господства вождей как раз вот и заключалась тогда сама же суть всего того ныне происходящего.
Эти вожди, конечно, до чего на редкость бесчеловечно противостояли друг другу.
Но за их спинами имело место, куда только поболее широкое всеобщее сплетение извечно враждующих интересов самых различных политических группировок, наспех вступающих во временные союзы, дабы затем всецело их отринуть и приобрести себе новых друзей или новых заклятых врагов.
И самый наилучший тому исторический пример — Наваринское сражение 1827 года, когда Англия, Франция и Россия разбили наголову турецко-египетский флот.
Однако не прошло и трех десятилетий, как Франция, Англия и Турция уже усердно осаждали русский город Севастополь.
И это была Крымская война.
Осада Севастополя 1854–1855 годы.
Вот она, доподлинная физиономия большой политики: вчерашний союзник еще не успел, как следует остыть от общего победного залпа, а завтра он уже стоит у твоих стен с пушками, союзными договорами, благородными речами и самым деловым намерением выбить из тебя все то, что еще вчера вы вместе будто бы защищали.
367
У практически всех тех столь откровенно прожженных в самых изощренных интригах стран Запада вообще нет ни верных союзников, ни вечных друзей.
А имеются у них одни те еще своекорыстные интересы и до чего откровенно благостные, на словах почти так ангельские цели.
Причем буквально любые средства к наилучшему осуществлению этих целей вовсе так не кажутся им крайне так неприемлемыми из-за каких-либо вовсе вот совсем неуместных в большой политике вопросов совести и морали.
То есть страны благородного Запада вполне так еще могли бы пойти на сделку с любым правителем, то есть даже с тем, кто провозгласил бы в своей стране славные принципы государственного людоедства, — а затем еще и до чего радостно провести у него в стране очередную Олимпиаду.
Плевать всем было на судьбу еврейского народа.
После «Хрустальной ночи» никто не бросился изгонять из своей страны германское посольство, никто не рвал с Берлином отношения до конца и никто не предъявил Гитлеру такого уж и решительного политического счета, от которого у нацистского режима действительно зашаталась бы земля под ногами.
Так что, коли бы Гитлер не вступил в свой крайне недальновидный военный поход на Западную Европу, то вполне, еще может быть, что судили бы в Нюрнберге именно Сталина с его кликой отъявленных палачей.
А их явно было, за что судить международным судом.
И уж непременно так было, за какие это именно прегрешения всю эту шайку-лейку поставить в одну длинную линейку перед самым беспощадным приговором истории.
Удачная интервенция вглубь России вполне могла бы обнаружить те самые всякую праведную душу леденящие факты ее самой новейшей истории, которые большевистская власть столь тщательно прятала под красными полотнищами своей победной и праздничной лжи.
И как бы еще всерьез настаивали фашистские палачи на законном судилище для своих большевицких собратьев по «святому ремеслу».
И им-то тоже вот надо было бы хоть как-нибудь еще умаслить американского стервятника, который в XX веке прилетал из-за моря-океана будто бы только затем, дабы восстановить там тот еще должный порядок, а на деле — чтобы всласть отведать от европейской падали.
368
Но то все разве что одна только весьма большая политика.
И кому вот при этом, собственно, принадлежит самое же первородное право победы?
Кто все это вынес и стерпел под гнетом того самого чудовищного режима, что довольно далеко обошел и предвосхитил нацизм в области самого так бессчетного уничтожения свободолюбивых граждан, слепо не покорявшихся всякой очередной «царской воле»?
Да чего только там.
Для полнейшего лишения всех человеческих прав было бы вполне достаточно одного лишь короткого выражения неудовольствия той самой серой и немощной повседневной действительностью, окружавшей тогда всех и каждого.
А она была чудовищно убога.
И именно при ее-то условиях должный подвиг народа, совершившего чудо избавления всех народов земли от нацистского супостата, чувствуется совсем так особенно остро.
Однако те самые извечно сытые американцы, лишь издали добивавшие нацистского зверя, именно самих так себя теперь и считают его наиболее великими и бесстрашными укротителями.
И в этом им, как есть, на редкость основательно подсобила именно та отъявленно лживая советская пропаганда, на весь мир голосившая о том, что СССР вовсе не был готов к самой кровопролитной войне во всей истории мира.
Ведь если страна только лишь чудом уж считай, поднялась из пепла и несмотря ни на что победила, то подвиг народа становится еще выше.
Однако при этом поднимает голову тут самый безумно страшный вопрос: кто именно сделал так, чтобы народ встретил войну именно так уж будучи еще загодя поставленным в положение расходного материала?
И ведь из него еще совершенно так намеренно лепят образ тупого дурака!
И это при том, что он в отличие от родины матери с мечом реально костьми лег, чтобы Гитлер не завоевал всю матушку Россию.
И именно ведь, потому что это так то самое еще первородное право победы принадлежит не вождям, не союзническим фанфарам, не послевоенным речам и не красной казенной легенде.
Оно принадлежит тем, кто шел, терпел, горел, замерзал, отступал, наступал, хоронил, молчал — и все-таки выдержал самое же нечеловеческое напряжение той войны.
Тем, кто победил не благодаря чудовищной системе большевизма, а слишком часто вопреки ей и ее страстной и спесивой воле.
369
И главное — до чего искренне, весело и дружно на Западе весьма уж явно так поддержали этакое идеологически верное и строгое коммунистическое начинание.
А произошло все это, как оно само собой разом понятно, исключительно потому, что не только драться чужими руками, но и приписывать лично себе совершенно немыслимые заслуги есть самая неотъемлемая часть их всеобъемлюще циничного мировоззрения.
Причем нечто подобное фактически всесильно главенствовало над всем, что этому миру когда-либо довелось пережить.
И главное — до чего ловко, переломившись в чьих-то изумительно зорких очах, оно уж само еще затем как раз ведь и вышло, что Сталин, оказывается, был до чего исключительно бездарным простофилей, беспрестанно и бесцельно вертящим глобус.
Ну а бесноватый горлопан Гитлер, который поначалу ни во что профессионально военное без нужды и, не зная броду, никак вот явно не лез, — он-то
