был своего рода «бес-пре-кос-ловным» приказанием.
И главное — как живо все это описывает Василий Гроссман в книге «Жизнь и судьба»:
«Опытные люди уже видели, как бывает: часть сгружается в прифронтовой полосе, на глухой, известной только немецким пикировщикам станции, и под первую бомбежку новички маленько теряют праздничное настроение… Людям, опухавшим в дороге от сна, не дают поспать ни часу, марш длится сутками, некогда попить, поесть, в висках ломает от беспрерывного рева перегретых моторов, руки не в силах держать рычаги управления. А командир уже начитался шифровок, наслушался крику и матюков по радиопередатчику — командованию надо поскорей затыкать дыру, и нет здесь никому никакого дела до того, какие показатели у новой части в учебных стрельбах. “Давай, давай, давай”. Одно это слово стоит в ушах командира части, и он дает, не задерживает, гонит вовсю. И бывает, прямо с ходу, не разведав местности, часть вступает в бой, чей-то усталый и нервный голос скажет: “Немедленно контратакуйте, вот вдоль этих высоток, у нас тут ни хрена нет, а он прет вовсю, все к черту повалится”.
В головах механиков-водителей, радистов, наводчиков стук и грохот многосуточной дороги смешался с воем германских воздушных пищух, с треском рвущихся мин.
Тут и становится особенно понятно безумие войны — час прошел, и вот он, огромный труд: дымятся обгоревшие, развалившиеся машины с развороченными орудиями, сорванными гусеницами.
Где месяцы бессонной учебы, где прилежание, терпеливый труд сталеваров, электриков…»
И вот она, вся эта чисто сталинская военная деловитость в своем самом до чего так откровенно наиболее безжалостном виде.
Часть еще толком не отошла после сутолоки дальней дороги, местность не разведана, а связь уже вовсю отчаянно хрипит матом и отчаянием, да и командир начисто оглушен криком сверху.
И где-то там, в ватной глубине абсолютно ко всему глухого штабного нетерпения, уже беспрестанно стучит, как пулемет, одно и то же слово:
«Давай».
То есть, ясное дело, в уши всякого командира так и льются призывы по возможности все-таки сохранить живых и боеспособных людей.
И ему до чего еще строго говорят, не сбереги машины.
Не осмотрись как надо на местности.
Не разберись со всей обстановкой.
А именно — слепо навалившись всеми силами, давай вот бей сколь отчаянно врага.
Жми педали и гони людей строго вперед и вперед.
Затыкай лбом задолго до тебя образовавшуюся дыру.
Вступай в бой прямо с ходу, никуда при этом совсем не оглядываясь.
И в этом «давай» слышалась не какая-либо более-менее до чего продуманная военная необходимость, а все та же страшная беспрекословность, только лишь переодетая во фронтовой мат, радиошум, пыль дороги и чад перегретых моторов.
Так огромный труд заводов, бессонная учеба экипажей, терпение сталеваров, электриков, механиков и инструкторов за один час превращались в дымящиеся обломки.
А вместе с ними в ту безвестную и напрасную гибель уходили люди, которых не столько победил противник, сколько сначала измотала дорога, потом оглушил приказ, а затем и явно добила собственная начальственная спешка.
350
И главное — чего это, граждане, у нас само еще собой до чего так вполне несусветное разом выходит?
Вся страна, понимаешь ли, с чудовищным перенапряжением безостановочно, день и ночь работает.
И все это, как оказывается, делается лишь ради того, чтобы созданную титаническим трудом женщин и детей великую мощь затем обратили в пушечное мясо и бросили в бой, как бросают в воду того, кто только еще учится плавать.
Однако ведь тем наиболее главным заправилам великой армии было совершенно вот все равно, по какому именно морю плыть к своей славной победе — по морю вражеской крови или по морю своей же, советской.
Поскольку для этих бесов в крайне нечестивом человеческом облике главным было только одно: чтобы бессмертной славы у них самих было как можно только побольше, а вождь поменьше хмурился и косился в их сугубо личную, ласково-подобострастную сторону.
Впасть к нему в немилость — вот что было их наиболее великим страхом.
И они, кстати, и тех других всячески приучали прежде всего бояться не самой ошибки, не гибели людей, не бессмысленной потери техники, а того промаха, который и станет причиной физического устранения его случайного совершителя.
Причем холуев своих товарищ Сталин берег и лелеял.
А как раз потому, что они всею душой перед ним трепетали, они и старались находить крайних именно среди тех, кто находился несколько уж явно подальше от трона.
И важнее всего тут было то, что делали они все это более чем взвешенно и крайне последовательно.
Так страх перед верховной немилостью расходился по всей военной машине сверху вниз.
Наверху до смерти боялись вождя.
Ниже хуже самой смерти боялись спесивого вышестоящего начальника.
Еще ниже боялись трибунала.
А в самом низу люди платили за все эти страхи своей кровью, своими машинами, своей бессонной учебой и тем самым титаническим трудом страны, который начальственная спешка в один час и превращала в одни только дымящиеся обломки.
351
А ведь и сам тот смертный страх, сколь однозначно проистекающий из полноценно присущего всему живому инстинкта самосохранения, вовсе не обязан быть всегда и во всем вполне так безукоризненно одинаковым.
Раз уж причины, его вызывающие, могут быть и в корне совершенно вот разными.
Человек и впрямь может в течение многих и многих месяцев дрожать всем телом от каждого шороха, а все-таки укрывать людей, объявленных новой и пришлой властью вне всякого закона.
И то был величайший героизм, присутствовавший и на советской земле.
Однако врагов народа укрывать почти никто вот совершенно так не решался.
А все потому, что до чего еще величайшего страху на всех и вся в то самое время весьма основательно понагнали те самые сколь небезызвестные органы контроля, яростно следившие за правильной убылью населения.
Причем, надо бы сразу сказать, отнюдь не в теплые края.
И вот здесь как раз и обнаруживается вся та страшная разница между страхом перед чужим врагом и страхом перед собственной властью.
Чужой враг мог разве что лишь убить.
Своя власть могла не только убить, но еще и вычеркнуть из списка порядочных граждан, всячески опозорить, объявить гнидой, предателем, вредителем, врагом народа — и потащить следом за тобой всех близких, всех родных, да и абсолютно всех, кто имел несчастье стоять где-то рядом.
А следовательно находясь на войне человек запросто мог рискнуть жизнью ради спасения другого человека.
Но рискнуть судьбой всей семьи, всей родни и самой памяти о себе — на это уже решались одни только единицы.
И как раз в этом и заключалась одна из самых подлых побед сталинского страха: он заставлял человека бояться не только смерти, но и последствий собственного милосердия.
352
А вот в той же фашистской Германии человек, чисто внешне следовавший всем тем до чего дотошным установкам нацистского общества, находился, в сущности, в более-менее вполне «уютном» положении.
В то самое время как в Советском Союзе в настоящей безопасности не находился буквально никто.
А то и была весьма существенная разница, скол ь еще резко и многозначительно отличавшая одну диктаторскую систему от другой, при всем их несомненном родстве и при всем явном старании одной до конца соответствовать другой в самом главном их деле подавления живого человека.
И так оно было попросту потому, что всегда, когда досконально и вроде бы верно копируется вся система управления государством, полной идентичности тут добиться все равно уж явно так невозможно.
И прежде всего из-за откровенной несхожести самого характера народов и местного политического климата.
Следовательно, отсюда и вытекает более чем законный вывод: диктатура Сталина была куда более долговечной и гораздо значительнее устойчивой буквально к любым потрясениям — как внешним, так и внутренним.
А потому и не было в том абсолютно никакого случайного везенья, что она просуществовала все те семьдесят четыре года и в конце концов развалилась, вывернувшись совершенно наизнанку именно откуда-то изнутри.
Причем главной первопричиной этого оказалось, в сущности, то, что машина террора и фальшивой агитации была там собрана нисколько не второпях.
А потому и работала она до поры до времени почти безукоризненно.
Она не просто убивала и всячески калечила людские судьбы.
Ей довелось вполне так приучать свое население к слепой вере в ту раз и навсегда данную власть.
Она не просто запугивала всех тех так или иначе инакомыслящих.
Большевики выпестовали в гражданах своей страны страх как норму самого элементарного дыхания.
И та власть не просто яростно и самоубежденно лгала.
Она заставляла человека жить внутри лжи так, чтобы сама правда уже показалась ему опасным и почти неприличным нарушением всякого общественного порядка.
353
Причем для тех или иных групп населения СССР страх имел вовсе так никак не одинаковые, а весьма уж до чего только различные причины.
Да и проявлял он себя более чем неизменно во всем так явно по-разному.
Простые люди, например, должны были иметь собачью бдительность ко всему чужому, подозрительному и полностью инородному.
А интеллигенция до дрожи боялась подхватить заразу от уже «подцепившего инфекцию» друга, знакомого или товарища.
Ведь в такой системе человек становился опасен не только сам по себе, но и всеми своими связями.
Поговорил явно не с тем, кем оно было надо.
А тем более вступился совсем не за того, а тот уже был до чего давно обречен.
Да даже и пожал руку, тому на ком уже давно был поставлен жирный крест и сам при этом оказался замаран в сущей контрреволюции.
Причем тем главным оттиском той эпохи, как и ее символом были именно те наиболее главные слова.
«Мы все вместе, и тогда мы сила» — вот он флаг, щит и меч всякого рода тоталитаризма.
А в особенности тоталитаризма с головы до пят красно-кровавого, сталинского.
Потому что там это “мы” означало вовсе не братство свободных людей, а тесно сбитую толпу, где каждый должен был смотреть на каждого, каждый бояться каждого и каждый при необходимости отрекаться от каждого во имя общего, казенного, вконец нечестиво же доносительски бдительного единства.
354
За до чего долгое время своего весьма и весьма затянувшегося существования Советская власть совершила безграничное множество безнадежно тяжких преступлений против человечества.
И одним из самых значимых ее злодеяний как раз и является сколь так немалая ее личная ответственность за самое беззастенчивое развязывание Второй мировой войны.
Мировая революция вовсе так не была позабыта большевиками.
Она была ими лишь на некоторое время явно отложена до тех еще лучших времен.
А потому они и занялись самым терпеливым поиском слабого места во всем своем капиталистическом окружении.
Им нужен был не твердый мир.
СССР нужна была сквозная трещина во вражеском чисто так капиталистическом своем окружении.
И то должна была быть та самая трещина, в которую явно так можно было бы сперва вот до чего осторожно просунуть идеологический лом, ну а затем, уже далее никак ничего не стесняясь, со временем и раздвинуть ее до размеров новой
