нацистская верхушка и на самом-то деле, а не на пустых и праздных словах, разом купилась на столь хитромудрую большевистскую игру.
И пусть бы она уж так ведь и сунула голову в тот бездонный мешок, который для нее сколь еще заботливо приготовили кремлевские мастера самого верного политического обмана.
Но история, как назло, была устроена, куда только весьма же сложнее.
В ней один хищник подписывал бумагу с другим хищником, и каждый уже заранее думал не о мире, а о том, как удобнее будет первым перегрызть партнеру горло.
То есть вполне соответственно сему пакт Молотова — Риббентропа никак не был доверчивым рукопожатием безмозглого идиота с отчаянным мошенником.
Это было рукопожатие двух убийц в темном переулке.
Каждый улыбался, каждый прятал нож, и каждый считал, что именно он ударит первым.
326
Да только были они самыми вот безупречными гениями серого и чудовищно мрачно мыслящего интеллекта, однозначно и бесповоротно пораженного сущей проказой адского зла.
Впрочем, подобные вещи ни в малой толике явно так никак не умаляют их исключительно великих интеллектуальных способностей.
Понятное дело, что адская злоба создает в области развитого интеллекта довольно существенные и значительные слабины.
И главное — как раз именно там, где у хороших людей этих слабин нет и быть никак не может.
Однако именно она дает эдаким скользким гадам самые веские преимущества, совершенно так недозволительные для людей, хоть сколько-то достойных называться людьми.
Потому что порядочного человека от всяких грязных дел сколь неизменно удерживают честь, совесть, жалость, память о чужой боли, а также весьма ведь простая человеческая брезгливость перед всякой подлостью.
А злодея не удерживает почти так ничто.
И потому его ум, будучи нравственно изуродованным, вполне же способен лезть туда, куда честный ум не полезет вот никогда и ни за какие коврижки.
327
А коли и нет, то не все ли тут как есть так на деле попросту уж едино?
Именно подобным образом все это в нашем мире, собственно, само так собою и происходит: вящие слабости одних нелюдей чаще всего сулят победу другим нелюдям, а вовсе не кому-либо значит еще.
Гитлер, к примеру, был слишком так самоуверен и спесив, чтобы вполне всерьез поверить в самую неминуемую опасность до чего сокрушительного и молниеносного удара со стороны Сталина.
Однако его нацистская диктатура все же явно не была столь единовластно и полностью всеобъемлющей, как абсолютная власть Иосифа Сталина.
А потому, когда советские приготовления к войне стали уже чересчур так отчетливо проступать строгой пунктирной линией во всех донесениях разведки, простофиля Гитлер, повинуясь голосу чьего-то явно чужого разума, все-таки повернул свою военную машину прямо на Восток.
328
И точно так же ранее Гитлер повернул свою военную машину до чего строго на Запад, когда он достаточно так ясно то осознал: не разбив тех, кто беспрестанно подталкивал его жезлом власти в бок к войне с СССР, он рискует в конце своих праведных трудов получить длинный нож в беззащитную спину.
Да еще и от кого?
От своих так называемых наилучших друзей, которые исподволь и исподтишка явно так натравливали его на такого же, в доску своего, всею черной душой собрата по тоталитарному цеху.
Причем делалось это, по всей видимости, именно во имя крайне необходимого кому-то взаимного и тотального их уничтожения.
То есть кто-то сбоку и с краю был кровно заинтересован в общем крахе обоих государств, неистово опасных всем своим соседям.
Николай Стариков, при всей своей явной конъюнктурности, все же пишет правду в том виде, в каком он сам способен ее воспринять.
И эта правда, как ни странно, местами довольно ясно дополняет картину мира, нарисованную праведным, вовсе не лживым перебежчиком Резуном.
Ну не к сущим же супостатам-нацистам он во время Второй мировой войны взял да наскоро переметнулся.
А, кроме того, было бы явно несправедливо всякое его чрезмерно вольное сопоставление с тем же Герценом.
Автор твердо в том убежден: набат герценского «Колокола» был столь хорошо и звонко услышан на берегах Невы не только силой самого русского слова, но и потому, что европейские правители по самым разным неофициальным каналам до чего умело, использовали его сметливые обличения для давления на тогдашнюю царскую власть.
Следовательно, по прямой указке Туманного Альбиона Суворову, казалось бы, сколь еще следовало во весь голос ругать уже современную власть — за все те бесчинства, что и сегодня размашисто творятся при ее самом откровенном попустительстве.
Да только этот бренный мир со времен Герцена успел до чего так существенно перемениться.
И настоящего давления посредством одной лишь подобной обличительной словесности нынче уж явно так нисколько не выйдет.
Современным правителям России совестью и моралью плешь совсем не проешь.
329
И все-таки: не были ли взгляды Резуна несколько сколь еще явно подкорректированы его кураторами из английской разведки?
Нет, на то оно точно никак не похоже.
Он, конечно, в последнее время более чем заметно «пожелтел», как лист осенью.
То есть книги свои он теперь пишет уже в духе явственного накала желтой прессы, а вовсе не так, как прежде, когда в них был куда более достойный упор на серьезную и глубокую историчность.
Однако при всем том, каким уж офицер Суворов некогда был, а именно до чего еще искренним патриотом России, вот в точности таковым он, по сей день, и остался.
А те, кто во всю силу легких так и норовят заклеймить его предателем, в свое время слишком вот многих людей точно так же до чего беззастенчиво заклеймили.
Другое дело, что далеко так не во всем Суворов до конца прав.
И уж слишком сильно ненавидит Советскую власть вместе со всеми ее потрохами.
Причем ненавидит он ее не только духом и плотью, но и самим небом, которое, кажется, и впрямь вот был бы готов до чего еще безоговорочно ниспровергнуть на всю шестую часть суши.
Да и вообще явно похоже на то, что Суворов действительно мог сколь еще ликующе приветствовать некую будто бы исключительно кратковременную оккупацию страны германскими войсками — лишь бы только появилась возможность раз и навсегда избавиться от тех большевистских пут, что и по сей день безмерно снедают Россию.
Это довольно так отчетливо чувствуется во всех его высказываниях о тактике нацистов наступать по всему периметру существовавших тогда границ.
И вот здесь его праведная ненависть к большевизму, пожалуй, начинает переходить ту опасную черту, за которой историческая мысль уже рискует уступить место страстному желанию увидеть Советскую власть поверженной буквально любой ценой.
А всякая цена, когда речь идет о стране и народе, как раз и есть то самое место, где даже самая справедливая ненависть должна была несколько так явно притормозить.
Суворов всецело прав там, где срывает с большевизма красную и отвратно лицемерную маску.
Но он становится до чего еще опасно неправ там, где готов забыть, что под этой маской все равно оставалась Россия — живая, страдающая, обманутая, но не подлежащая сдаче первому же внешнему палачу только ради должной расправы с солитером бесовского большевизма.
330
Да и никто из немецких военачальников не был наивен или глуп, когда они вполне так верно решили идти вперед от края до края физической карты.
И ведь только лишь человек советской школы с напрочь так вбитыми в его голову штампами ведения военных действий и впрямь еще может назвать подобный подход в корне так до конца совершенно неверным. А между тем во всем этом Виктор Суворов до чего безотрадно и вполне основательно ошибается.
Нет уж, немецкие генералы вовсе не сделали самой так дичайшей в мире глупости, вступив в войну с Советским Союзом необъятно широким фронтом — от Баренцева до Черного моря.
Поскольку именно в таком способе ведения военных действий и был заложен тот самый глубочайший германский прагматизм, который, кстати, чисто житейски себя вполне затем оправдал.
А направлен он был как раз супротив всей советской военной доктрины.
Доктрина эта была построена на массовом прорыве с последующим уходом в глубокий тыл противника.
Именно поэтому в штабисты и не брали тех, у кого стрелочки на военных картах в самом конце пути бессмысленно разъезжались в разные стороны.
Но ради настоящего и уверенного прорыва нужно было собрать огромную, могучую группировку войск.
А как тут ее наскребешь, если линия фронта растянута на несколько тысяч километров?
Ну а сугубо оборонительной тактике ведения войны советских военачальников тогда толком никто и не обучал.
331
А, следовательно, если бы до чего своевременно не ударили крепкие и ранние русские морозы, Красная армия и близко вот не сумела бы осуществить ничего из того, к чему ее как-никак до всякой войны более чем тщательно, делово и со всей же старательностью столь долго так подготавливали.
То есть именно благодаря вполне ведь удачно сложившимся суровым погодным условиям нашим войскам действительно тогда удалось сколь четко и стремительно произвести именно то, чему их еще в довоенное время весьма толково и основательно обучали.
Ну а если бы зима 1941–1942 годов явно так отличалась самой необычайной для этого времени года мягкостью, то и перевес во многих сражениях мог бы еще долго оставаться на стороне супостата Вермахта.
Смена времен года — дело, в принципе, совершенно житейское.
Как, впрочем, и вся эта наша до чего безоговорочная победа над тем совсем напрасно столь гордо и самодовольно оттопырившимся германским фашизмом.
Да только что бы еще на деле случилось, начни Гитлер ту войну хотя бы двумя месяцами ранее?
А между тем это вполне могло переменить весь ход мировой истории — и самым наихудшим образом.
И при всем том надо вот весьма своевременно заметить: вся эта наша пресловутая неготовность к войне — вовсе не печальная участь римского города Помпеи.
Нет.
Это была самая так настоящая преступная халатность.
Или, того только хуже, чудовищное разгильдяйство, за которое весь состав тогдашнего Политбюро подлежал бы самому так вовсе незамедлительному суровому суду народа.
А такой суд, пожалуй, до чего еще неминуемо приговорил бы всю сталинскую клику к самому беспощадному историческому возмездию.
И ведь в самом так вполне конкретном смысле повесить их всех в ряд полагалось бы именно на тех столбах, которые ради такого приговора и следовало вот заранее установить не где-нибудь, а на Красной площади.
И приговор этот должен был оставаться в силе даже и в том случае, если бы вся их вина заключалась лишь в том, что в преддверии войны они до чего тихо подремывали в своих мягких креслах, в упор не видя медленно наползавшую на их страну страшную тень великой и грозной опасности.
Однако все это было вовсе не так.
Их вина была, куда только глубже, тяжелее и страшнее самой простой вот сонной беспечности.
332
По меньшей мере, отчасти члены сталинского Политбюро эту опасность сами же и помогли постепенно взрастить, более чем тщательно подготовив в довоенной Германии почву для будущего режима нацистской диктатуры.
Другое дело, что действовали они точно вот отнюдь не в гордом одиночестве.
Кощея Бессмертного
