девушка из приличной семьи... Насколько я знаю, натурщицами работают особы…
СОФИ. Это было неважно. Он должен был сделать работу, поэтому попросил меня.
НЕЗНАКОМЕЦ. Вы разделись донага?
СОФИ. Он так сказал.
НЕЗНАКОМЕЦ. Стыдно было?
СОФИ. Нет. Это было так естественно.
НЕЗНАКОМЕЦ. Естественно, когда тебя раздевают, а потом заставляют голой лежать перед мужчиной?
СОФИ. Естественно, когда обнажаешься, чтобы помочь мастеру, учителю создать скульптуру. Тебе этого не понять.
НЕЗНАКОМЕЦ. Нет, мне не понять.
СОФИ. Он не на меня смотрел. Он видел во мне образ, который пришел к нему в эту минуту. А я была лишь ее отражением, формой, моделью. Главное – результат. Так он мне тогда сказал.
НЕЗНАКОМЕЦ. И вы ему поверили?
СОФИ. Конечно.
НЕЗНАКОМЕЦ. Что было дальше?
СОФИ. Он работал, творил. Как всегда он был прекрасен. Я любовалась им, а он мною.
НЕЗНАКОМЕЦ. Нет, не вами. Вы же сами только что сказали…
СОФИ. Не важно. Главное, что я ему помогала. Без меня сделать ту скульптуру он бы не смог.
НЕЗНАКОМЕЦ. Получилось?
СОФИ. Божественно. Сейчас она находится в музее, а тысячи людей приходят на нее посмотреть.
НЕЗНАКОМЕЦ. Это все? День так и закончился?
СОФИ. Нет, не все... Когда он закончил, наступил поздний вечер. Оставались небольшие штрихи, которые можно было сделать завтра. Он приблизился ко мне… Руки его были перепачканы глиной, он стоял, тряпкой их оттирал и на меня смотрел. Я спросила, можно ли одеться.
НЕЗНАКОМЕЦ. И тогда ваш учитель сказал “нет”?!
СОФИ. Ничего не сказал. Молча провел рукой по моему плечу, потом по груди. В эту минуту он, словно, продолжал лепить свою скульптуру. Это было удивительное чувство. Почему-то я позволяла ему делась со мной абсолютно все... И тогда он взял меня. У нас с ним это было впервые. Раньше он меня не замечал.
НЕЗНАКОМЕЦ. Вам было хорошо?
СОФИ. Да…
НЕЗНАКОМЕЦ. Простите за нескромный вопрос, мадмуазель, в тот момент вы еще были…
СОФИ. Он был первым моим мужчиной. Я из приличной семьи.
НЕЗНАКОМЕЦ. А что же тот юноша? После этого вы сходили с ним на свидание?
СОФИ. Когда на следующий день он пришел в мастерскую и увидел последнюю скульптуру Гобера, больше ко мне не подходил. И остальные тоже не приближались.
НЕЗНАКОМЕЦ. Ну, конечно! Так вы стали собственностью учителя! Еще одной его статуэткой или моделью - в зависимости от настроения мастера.
СОФИ. Замолчи. Это не так!
НЕЗНАКОМЕЦ. Конечно! (смеется) А отправил всех из мастерской он совершенно случайно?!
СОФИ. Ему нужно было продать скульптуры.
НЕЗНАКОМЕЦ. Не смешите. Ему нужно было остаться с вами наедине.
СОФИ. Какая ерунда! Он до этого не видел во мне женщину.
НЕЗНАКОМЕЦ. Пока не услышал, как молодой человек – его ученик, приглашает вас на свидание! Тут и заиграла кровь!
СОФИ. Чушь!
НЕЗНАКОМЕЦ. Вы не знаете мужчин – все они хищники, собственники и своего не упустят. Он чужими глазами посмотрел на вас, понял, что вас хотят, словно увидел, как тот юнец будет вас раздевать, обладать вами, и тут же отобрал добычу! Вот и все.
СОФИ. Добычу?! Он любил меня.
НЕЗНАКОМЕЦ. Любил?... Хорошо, любил. А вы?
СОФИ. Я тоже его любила.
НЕЗНАКОМЕЦ. Простите, сколько тогда вам было лет?
СОФИ. Я уже говорила – девятнадцать.
НЕЗНАКОМЕЦ. А ему?
Она немного помолчала, потом резко спросила.
СОФИ. Какая разница?
НЕЗНАКОМЕЦ (мягко). Хочу знать.
СОФИ. Он старше меня на 24 года.
НЕЗНАКОМЕЦ. Хотите сказать, что полюбили мужчину, которому шел пятый десяток?
СОФИ. Что тут такого?
НЕЗНАКОМЕЦ. Рядом красивые, молодые юнцы. Они с удовольствием смотрят на вас, приглашают на свидание, предлагают развлечься. Потом, вполне возможно, один из них станет вашим спутником жизни. Вы создадите семью, родите детей. Это подсказывает инстинкт любой молодой женщине. А вы выбираете старика?
СОФИ. Он не старик!
НЕЗНАКОМЕЦ. Он в отцы вам годился! И лишь потому, что он приказал вам раздеться донага, вы подчинились и отдали ему себя, молодость, красоту, если хотите, девичью честь?! Как такое возможно?
СОФИ. Тебе не понять!
НЕЗНАКОМЕЦ. Нет! Мне не понять! Он просто вас совратил. Сделал это нагло и грубо.
СОФИ. Ты тоже совратил девушку.
НЕЗНАКОМЕЦ. Я не был стар, и потом не отбирал у нее годы жизни. А ваш кумир... Вы меня простите. Даже если говорить о простом и естественном – какую радость он мог вам подарить? Каким он был любовником? Смешно! Наверное, после него у вас были другие мужчины, и вы знаете, о чем я. Вы успели это понять, сравнить. Но отдавать свою невинность старику – это уже…
СОФИ. Руки…
НЕЗНАКОМЕЦ. Что?
СОФИ. Никто из тех, других не был лучше его. Все они ничтожества, животные. А Гобер… Когда он ко мне прикасался, я становилась мягкой, податливой, как глина. Он, словно, лепил меня. У него удивительные руки. Это было чудом. Дело не в сексе, хотя он был совсем не стар, как ты говоришь, был хорошим любовником, но я замечала только его руки. А когда он ко мне прикасался… Я знала, что это руки… бога, - прошептала она.
НЕЗНАКОМЕЦ. Что? Опять бога!
СОФИ. Да, дьявол тебя побери. Ты никогда не поймешь этого, потому что тебе не дано быть таким. Никто не поймет. И я счастлива была, что оказалась с ним. И никогда не забуду, как он любил меня… А я его. Да, я любила…
НЕЗНАКОМЕЦ. А сейчас?
СОФИ. Сейчас?… Сколько времени? О, господи! Может, этого достаточно?
Посмотрела на кусочек бечевки, которую удалось распутать.
НЕЗНАКОМЕЦ (жестко). Нет, не достаточно!
СОФИ. А соловьи еще поют?
НЕЗНАКОМЕЦ. Поют... Дальше!
СОФИ. Через какое-то время он снял помещение для другой мастерской, где мы работали только вдвоем. О ней больше не знал никто. Это было удивительное время. Сколько там мы провели месяцев, лет не помню. Казалось, это была вечность. Он создал своими руками другую планету, куда взял меня с собой. Нас окружали скульптуры, я помогала ему, позировала. Он больше не пользовался услугами натурщиц – лепил только с меня. Это была наша маленькая тайна, в которую никто не был посвящен. Мои родители к этому времени расстались. У отца был вздорный характер, который выдерживать могли немногие. Поэтому, жила я у матери. Постоянно сбегала от нее в наша гнездо, возвращалась поздно или вообще не приходила домой, что-то врала. Не помню что. А позже совсем ушла, сняв квартирку около мастерской. С тех пор я к матери не возвращалась. Видеть их всех не могла. А они меня… Все это не важно. Главным для меня был Гобер! Главным было – наше дело. Он всему меня учил. И теперь к каждой его скульптуре прикасались мои руки. Он доверял заканчивать многие его работы. Потом относил их, продавал. У Гобера к этому времени было громкое имя – поэтому в деньгах мы не нуждались… Не в них дело. Казалось, он уже не может без меня, а я без него – это главное. Гармония! Так это называется. Что меня однажды поразило – мой Гобер впервые начал лепить женское тело. Раньше он никогда этого не делал. Он начал в искусстве свой новый период. Если бы я не позировала – не было бы тех работ. Тебе этого не понять. Я освоила его манеру, но ему этого было недостаточно, и он дьявольски бранился. Он хотел, чтобы я добавляла в его скульптуры что-то другое, новое, свое. Только свое. Тогда получался разговор на двоих. Так он говорил. Больше я за ним не повторяла, не копировала - он ждал, что я ему скажу. Это называется дуэт. Теперь работы говорили на два голоса – один был мужским - властным и грубым, другой женским - иногда слабым, нежным, иногда капризным или кокетливым, томным или взбалмошным. Все, как в любви. А когда они объединялись, рождалась музыка невиданной красоты и силы. Она поднимала нас, уносила от этого мира на другую планету. И там, вдали от всех, мы работали. До исступления! Самозабвенно! А в мгновения наивысшего подъема, восторга, неземного экстаза он отбрасывал инструмент и снова меня любил… Только меня… А я его. А утром просыпаясь в мастерской, мы смотрели на вчерашнюю работу и не верили, что сделали это своими руками. Боялись прикоснуться. Она была чужой, словно, оживала. Теперь у нее была своя судьба, своя жизнь. И жизнь эту подарили ей мы... И кто-то еще. Теперь я часто слышала чей-то голос, чувствовала - кто-то еще находится в мастерской, он помогает, зовет за собой. Куда? Какая разница?! Это было неважно. Не видела его, но знала точно, что он рядом, он где-то здесь…
Она замолчала, продолжая упрямо терзать клубок бечевки. Соловьиные трели.
НЕЗНАКОМЕЦ. Но все когда-то кончается, и ваша история тоже. Понимаю… (жестко) Дальше!
СОФИ. Нет!
НЕЗНАКОМЕЦ. Продолжайте!
СОФИ. Не могу.
НЕЗНАКОМЕЦ. Я сказал, продолжайте!
СОФИ. Не буду.
НЕЗНАКОМЕЦ. Вы обещали! Иначе, зачем я здесь нахожусь?
СОФИ. Это выше моих сил.
НЕЗНАКОМЕЦ. Хорошо, я вам помогу… Сколько времени вы были с ним?
СОФИ. Около десяти лет.
НЕЗНАКОМЕЦ. Почему вы сейчас не вместе? Почему оказались здесь?... Вы произнесли – “мой Гобер”. У него был кто-то еще?
СОФИ. Да.
НЕЗНАКОМЕЦ. Он посмел завести любовницу, находясь с такой женщиной, как вы? Как это произошло? Когда? Она была моложе вас, красивее, сексуальнее?
СОФИ. Старая тетка – его ровесница. Некрасивая, толстая. Она у него была всегда. Когда-то она родила ему ребенка, и он не мог ее бросить.
НЕЗНАКОМЕЦ. Значит, ее бросить не мог, а вас постоянно оставлял, отправляясь к ней?!... И так вы жили около десяти лет?... И любили!
СОФИ. Да! Любила! И он тоже меня любил! Только меня!
НЕЗНАКОМЕЦ. А к ней уходил! Какая трогательная история. В итоге он вас бросил… Или вы одумались и больше так не смогли? Молчите?... И это вы называете любовью? А теперь подумайте - представься такой счастливый случай вернуться в тот проклятый день и час в мастерскую, где он вас… Как поступили бы вы? Снова ему отдались?
СОФИ. Не задумываясь.
НЕЗНАКОМЕЦ. Это чудовищно! Но, зачем? Знать, что потом долгие годы проживете втроем! Будете делить одного мужчину на двоих! Какая-то гордость должна быть у женщины?! А вы снова разделись бы и отдались?!
СОФИ. Хватит, я больше не могу... Я уже запуталась в этой проклятой веревке…
Ноги ее опутаны тонкой нитью, словно паутиной.
НЕЗНАКОМЕЦ. Мне уйти?
СОФИ. Уходи.
Она, в бессилии опустила руки, клубок соскользнул на пол. Мужчина прошелся по комнате, подошел к окну, выглянув через перила, бросив взгляд на темный парк, снова повернулся к Софи. Затем подошел, поднял клубок бечевки, положив его на стул.
НЕЗНАКОМЕЦ. Думаю, мужчина, который занимается творчеством, вообще не способен любить. Женщина умеет делать это всегда, мужчина эпизодами. А у вашего избранника даже это не получилось. Доказательством тому служит его жизнь на два дома, на две семьи. (Не знаешь, как это называть.) Он был на ней женат?
СОФИ. Нет.
НЕЗНАКОМЕЦ. Она отказывала ему в супружестве?
СОФИ. Она мечтала выйти за него замуж.
НЕЗНАКОМЕЦ. Понятно.
СОФИ. Что тебе понятно?
НЕЗНАКОМЕЦ. Что у него в жизни было лишь одно – скульптуры. Та женщина была лишь тихим болотцем, гаванью, куда всегда можно было приползти, устав от вас. Вы были музой, любовницей, которая
