– Я твои шмотки в карты выиграла. Снимай!
– Я в карты не играла.
– На тебя играли, – вступила в разговор Аленка-японка. – В разоблачение контры. Так что разоблачайся!
Политические и бытовички смотрели на Полину сочувственно. Лишь в глазах белокурой девушки было злорадство.
– Оставьте ее! – повелительно сказала графиня.
– Не суйся, старая карга! – прикрикнула на нее Аленка-японка. – А то ненароком костей своих не соберешь! – И повторила: – Разоблачайся!
– Нет! – воскликнула Полина.
Аленка-японка небрежно качнула кистью руки в ее сторону.
Блатные набросились на Полину, стащили с нар и стали раздевать. Полина осталась в одной дырявой майке. Любка собрала все в охапку ее одежду и ботинки и пошла к своим нарам.
– Прынцесе – королевский наряд! – объявила вдруг Аленка-японка.
Рядом с ней Танзиля, ее правая рука, воровка-карманница, помахивала неизвестно откуда взявшимся мешком – грязным и рваным. В нем уже были прорези для рук и головы.
Блатные захохотали. Танзиля швырнула мешок к ногам Полина. Та поспешно надела его на себя.
В барак вошел Коротышка. Гаркнул:
– На ужин!
Этой ночью, несмотря на нечеловеческую усталость, Полина уснула не сразу.
На утреннюю поверку явился Панасенко. Такое случалось редко. Он несколько раз упругим размеренным шагом прошелся взад и вперед перед выстроившимися бригадами. Остановился. И заговорил громогласно и сурово:
– Плохо работаете, гражданки зэчки. Мало кубометров выдаете. Позорно мало. Преступно мало. План государственных лесозаготовок срываете. Это уже не лень, это самый что ни на есть саботаж. Даю вам два дня, чтобы исправиться. Через два дня саботажниц и нарушительниц дисциплины отправлю этапом на штрафной лагпункт. По сравнению с ним жизнь здесь курортом покажется.
Он заметил Полину. Она стояла в первом ряду. Посмотрел на ее распухший нос, на разбитую верхнюю губу. На рваный мешок на ней. Насмешливо спросил:
– Ну что, передумала?
– Нет.
Панасенко удивленно поднял аккуратные черные брови. Видимо, он не сомневался в утвердительном ответе. Что-то вроде уважения промелькнуло в его глазах.
– Ла-адно. – Он остановил взгляд на ее босых ногах, грязных, но по-прежнему изящных. – Почему бо́сая?
Полина медлила. Не знала, что сказать. Правду? Но она с детства считала, что жаловаться на кого-то – недостойно. К тому же она стала бы для блатных смертельным врагом.
– Эй!
– У меня нет обуви, гражданин начальник.
Майор усмехнулся.
– Вижу, что нет. Ла-адно. – Это свое протяжное «ладно» Панасенко произносил с разными интонациями, вкладывал в него разный смысл. Сейчас оно означало, что объяснение Полины принято. Он повернулся к полному сержанту. – Выдать этой лапти и портянки.
Тот вытянулся.
– Будет сделано, товарищ майор!
И побежал рысцой к зданию администрации.
Панасенко нахмурился. То ли досадовал на то, что он, начальник лагеря, должен заниматься такими пустяками, то ли был недоволен упрямством Полины.
– На работу! – распорядился он. Повернулся и вслед за сержантом пошел к двухэтажному дому.
Зазвучали команды конвоиров.
Вскоре вернулся сержант с лаптями. Полина неумело намотала на ноги портянки. Бригада ее ждала. Обула лапти. Их погнали в тайгу.
Через два дня, подсчитав спиленные Полиной и Надей деревья и привычно выругавшись, Баран объявил, сверля глазами Полину:
– Завтра саботажниц на штрафпункт Усть-Дыру заметут. – Правильное название, Усть-Дюра, в лагере давно забыли. – Там быстро сдыхают… Сейчас список составляется. Я от бригады троих заявлю. Писательницу. Гречанку… – Баран сделал паузу. – И тебя.
Она молчала.
Он немного подождал. Не дождавшись ответа, фыркнул и ушел.
Надя повернулась к Полине. Но взгляда ее избегала. Тихо сказала:
– От многих слышала, что Усть-Дыра – гиблое место. Начальник там – зверь. Лучше согласись.
– Нет.
7
Этап вышел в Усть-Дюру в утренних сумерках, а пришел в сумерках вечерних. Последний отрезок пути на Полину опиралась писательница. Самостоятельно она бы уже не дошла.
Штрафпункт располагался между двумя невысокими холмами. Недалеко от ворот стоял небольшой одноэтажный дом администрации. За ним начинался плац. Слева находились четыре мужских барака, справа – три женских. Их ничто не разделяло.
После скудного ужина прибывшие женщины выстроились на плацу. С крыши административного здания их ярко освещал прожектор. Полина по-прежнему поддерживала писательницу. Та что-то беззвучно шептала. То ли молилась, то ли стихи читала. Возможно, это давало ей силы не упасть.
Мимо них нетвердой походкой прошла девушка, босая, грязная, в невообразимом отрепье, с копной немытых волос на голове. Наверное, когда-то она была красавицей. Девушка бессмысленно глядела перед собой.
Недалеко от строя остановилась аккуратно одетая полноватая женщина лет пятидесяти. Судя по всему – вольнонаемная. Сочувственно глядя на их измученные лица, торопливо заговорила:
– Сейчас хозяин придет. Будет выбирать. Вроде в обслугу, а на деле – в свой гарем. Он на девок падок. Так вы ему не прекословьте. Он этого страсть как не любит. Сразу: «Через вагон пропущу!» – Она указала рукой на чумазую девушку. – Видели? Она вот заартачилась. Из благородных как-никак. Так он велел оставить ее на всю ночь в третьем мужском бараке, где одни уголовники. Пропустил через вагон, то есть. Многие после такой ночи или с ума сходят… Как она… Или жизнь самоубийством кончают… Так что не перечьте. В гареме жить можно… Идет!
Она отошла.
К ним семенил на коротких кривых ножках начальник штрафпункта Сердитых. Низенький, пузатый, с одутловатым лицом, с толстыми губами, причем нижняя сильно оттопыривалась, с выпуклыми мутными глазами он удивительно походил на жабу. Полине казалось, что он вот-вот запрыгает. Он вызвал у нее чувство гадливости.
Сердитых стал перед строем. Оглядел прибывших с выражением брезгливости и презрения.
Если не считать животного сладострастия, самыми сильными в нем были два чувства: ненависть к «бывшим» и презрение к женщинам. Дворянок он и ненавидел, и презирал.
Он направил короткий жирный палец на Софию, гречанку из Краснодара.
[justify]– Ты – в обслугу. Выйти из строя! – Голос у него неожиданно оказался тонким,
