Разве могли они предположить тогда, какая судьба их ждет! Многие будут прозябать за границей. Им еще повезет. Большинство, после пыток на допросах, окажется в лагерях. И станут они безответными рабынями лагерного начальства и придурков. Или будут выживать на лесоповалах, голодные, вшивые, в грязных, зловонных рубищах.
Утром Полина едва дотащилась до лесоповала. Надя поддерживала ее под локоть
В этот день Баран приписал Наде и Полине кубометры. В лагере им отрезали ломти хлеба потолще чем обычно. Но больше такое не повторялось. Бригадир потерял к Наде всякий интерес. На ее откровенные намеки не обращал внимания.
А Полине Надя намекала, что не стоит быть такой упрямой.
6
Прошла неделя.
Полина сильно похудела. Ее красивые руки с узкими ладонями и тонкими пальцами погрубели, покрылись мозолями. Постоянно мучил голод. Немного каши на завтрак, пустая баланда на ужин, штрафной ломоть хлеба на целые сутки – это и был весь рацион. Такое питание в сочетании с 11 часами тяжелого труда каждый день, без выходных, ставило заключенных на грань жизни и смерти. В довершение всего заедали вши.
И все же было в этой жизни блаженное мгновение – после отбоя укрыться с головой грязной полуистлевшей рогожей, отгородиться ею от враждебного мира и провалиться в спасительный сон.
В этот день Баран был особенно не в духе. Записав их с Надей результат, подошел вплотную к Полине и закричал:
– Это работа называется? Показатели хуже и хуже! По кандею соскучилась?
Она молчала.
Внезапно он со всей силы ударил Полину кулаком в лицо. Она полетела на землю.
– Ой! – испуганно вскрикнула Надя. Помогла Полине подняться. Губа у той была разбита. Из носа текла кровь.
Бригадир обозвал ее последними словами и ушел.
В бараке, у входа, Полина смыла кровь с лица. Разбитая губа начинала опухать.
– Эй ты, прынцеса, подь сюда! – крикнула из угла блатных Аленка-японка, высокая крепкая женщина лет тридцати. И поманила Полину пальцем. На ее волевом лице горели красивые черные раскосые глаза. За них получила она это прозвище. Она сидела за убийство.
Вели себя уголовницы вызывающе. Занимали в бараке лучшие места. На лесоповале брали лучшие пилы. Отнимали у других заключенных посылки. Администрация на это закрывала глаза. Считала блатных социально близкими. К политическим, особенно из бывших, уголовницы относились с враждебностью и презрением. В тайге они старались «зарядить туфту» – с помощью хитроумных манипуляций создать видимость, что они спилили деревьев больше, чем это было на самом деле. В бараке блатными верховодила Аленка-японка.
– Мне от вас ничего не надо, – холодно сказала Полина и пошла к своим нарам.
– Не поняла, – раздельно и веско произнесла Аленка-японка. И со зловещей усмешкой проводила Полину глазами.
– Теперь она тебе какую-нибудь пакость устроит, – негромко сказала бытовичка на нижних нарах.
Наступило мучительное ожидание ужина. Чтобы скоротать время, заключенные придумывали себе занятия.
Блатные сели играть в карты. Спорили, матерились, дико хохотали.
Писательница стала декламировать стихи Фета. Она сидела на верхних нарах, свесив ноги в рваных туфлях. Большие пальцы торчали наружу. Лицо ее оживилось, помолодело. Никогда не слышала Полина такого чтения. Писательница декламировала самозабвенно, истово. Наверное, она надеялась, переносясь в другой мир, приобщаясь к высокому искусству, сохранить все лучшее в себе, остаться собой.
Многие политические и бытовички увлеченно слушали. Старая графиня даже стала рядом с писательницей.
А Полине хотелось закрыть уши. Эту попытку соединить два несовместимых, противоположных мира она не понимала. Декламировать Фета в жалких лохмотьях, в грязном вонючем бараке, в двух метрах от параши, под мат и первобытный хохот уголовниц! Это казалось ей осквернением поэзии.
Прочитав два стихотворения, писательница перевела дыхание, взволнованно, дрожащими пальцами, поправила пенсне и продолжила декламировать:
Шепот, робкое дыханье,
Трели соловья,
Серебро и колыханье
Сонного ручья,
Свет ночной, ночные тени,
Тени без конца,
Ряд волшебных изменений
Милого лица,
В дымных тучках пурпур розы,
Отблеск янтаря,
И лобзания и слезы,
И заря, заря!..
– Во память, – удивленно прошептала одна из раскулаченных.
– Маяковский в сто раз лучше, – безапелляционно заявила Иванова.
– Прекрасный стих и прекрасное исполнение. Весьма вам признательна, – сказала графиня. – Единственное в своем роде стихотворение. В нем нет ни одного глагола!
Она не утратила ни ясности ума, ни чувства юмора, довольно, впрочем, желчного. Стойко переносила тяготы лагерной жизни. В тайгу графиню не гоняли. Ей нашли другую работу: она плела лапти. У женщин, полностью износивших обувь, на ногах были портянки и лапти.
– Верно! – подхватила писательница. Она была рада, что нашла благодарную
слушательницу. – И еще: это ведь одно предложение. Стихотворение из трех четверостиший – одно единственное предложение! И какое стихотворение! Фет – мой любимый поэт… О, я, кажется, сама рифмами заговорила… Бытует мнение, что он недостаточно глубок, что поэзия Лермонтова, например, или Тютчева глубже, содержательней. Совершенно с этим не согласна! Во многих его стихах есть глубокий философский смысл. Философию он знал и любил. Перевел на русский язык «Мир как воля и представление» Артура Шопенгауэра. Даже объяснял его учение Льву Толстому… Разве не глубоки вот эти его строки?
…И этих грез в мировом дуновенье
Как дым несусь я и таю невольно,
И в этом прозреньи, и в этом забвеньи
Легко мне жить и дышать мне не больно.
– Красиво, – с сомнением сказала старая графиня. – Однако не совсем понятно.
– Не совсем понятно именно потому, что очень глубоко. В этом стихотворении Фет отобразил мысль Шопенгауэра, что раз все люди воспринимают время одинаково, так сказать, синхронно, значит, они погружены в один и тот же сон.
– Погружены в сон? Почему? Что за сон? Не понимаю я этого. Мне ближе те стихи Афанасия Афанасьевича, где он не мудрствует… Будьте добры, прочтите «Бал».
– Охотно.
Когда трепещут эти звуки
И дразнит ноющий смычок…
Писательница осеклась. К ним приблизились несколько уголовниц во главе с Аленкой-японкой. Лица у них были решительные и недобрые.
