– Подъем!
Это был надзиратель Каратыгин, тоже заключенный, из уголовников. Арестантки между собой звали его Коротышкой.
Женщины вставали тяжело, с вздохами и стонами. Замешкавшихся бригадир стаскивал с нар за ноги.
– На выход! – командовал он. – Шевелись!
Каратыгин стал у дверей и подгонял арестанток матом, а самых нерасторопных – еще и толчками и подзатыльниками. Одну – пожилую женщину в пенсне, писательницу и переводчицу – даже пнул. Полину он только проводил глазами.
После утренней поверки и скудного завтрака их погнали на лесоповал. Шли несколько километров.
Перед работой бригадир Баранец, невысокий жилистый человек с рябым лицом и колючими глазами, напутствовал их словами:
– Сколько спилите – столько хлеба получите. Филонить не советую: с голоду подохнете.
Как и Коротышка, Баранец был заключенным из блатных.
Полине в напарницы досталась Надя – хрупкая невзрачная девушка лет семнадцати. Она получила срок за недоносительство – не сообщила органам об антисоветских высказываниях отца. Он был высокопоставленным военным.
Пила их не слушалась, то и дело застревала. Не было никакой согласованности в их движениях. На одну сосну ушла уйма времени.
Они с Надей стояли у спиленного дерева, тяжело дыша, измученные, предельно уставшие. А впереди был еще целый день.
– Эй, вы там! Работать! – грозно крикнул им издалека Баранец.
Они стали пилить. Удивительно, откуда брались силы! Постепенно наметилось понимание действий друг друга.
Куда будет падать их четвертая спиленная сосна, они не угадали. Она неожиданно стала валиться на Надю. С отчаянным криком девушка отскочила в последний момент в сторону. Лишь одна ветка задела ее, порвав платье и поцарапав плечо. Она стояла неподвижно, молча, широко открыв глаза. Полина подбежала к ней и стала успокаивать.
Свирепствовал гнус. Особенно его привлекали свежие царапины Нади. У всех женщин из их этапа лица опухли от укусов. У старожилок, наоборот, щеки ввалились. От голода и непосильного труда. От гнуса они уже не пухли. Наверно, их организм стал вырабатывать какое-то противоядие.
Очень хотелось есть. Обедать на лесоповале не полагалось.
Наконец, раздалось долгожданное:
– Отбой!
Баранец или Баран, как его прозвали, стал записывать, кто сколько спилил. Только раскулаченные выполнили норму. Полина с Надей спилили деревьев меньше всех. Подойдя к ним, бригадир витиевато выругался.
– Филонить задумали? За невыполнение нормы будете получать штрафную хлебную пайку. С ней долго не протяните, – резко и отрывисто говорил Баран, присматриваясь к Полине. Где бы она ни была, что бы ни делала, с лица ее не сходило теперь трагическое выражение поруганной гордости и красоты. Хотя она предпочла бы выглядеть бесстрастной. Это выражение застыло на лице помимо ее воли. – Однако ты, красючка, можешь все исправить. – Бригадир заговорил вполголоса. Очевидно, не хотел, чтобы его слышали конвоиры. – Проценты выполнения нормы я пишу… – Он сделал многозначительную паузу. – Будешь моей – будешь обычную пайку получать. А очень угодишь, то, может, и премиальную.
– Нет.
– Все равно ведь согласишься. Пятьдесят восьмая всегда фасонит сперва. А потом все соглашаются.
– Нет.
Баран недобро усмехнулся. Записал их результат.
В лагерь женщины вернулись еле живые.
Снова этот разговор бригадир завел через три дня. Видимо, дал Полине время осознать, каково это – валить лес, получая штрафную пайку. И снова получил отказ. Баран перевел взгляд на Надю. Она как будто этого и ждала. Распрямила плечи. Сделала робкую попытку кокетливо улыбнуться. Это желание обольстить так не вязалось с ее измученным одутловатым лицом, с грязным разорванным платьем, выглядело так жалко, что Полина опустила глаза. Баран снова уставился на нее.
– Больше повторяться не буду. Сама упрашивать будешь.
Он выругался и направился к другой паре.
Этой ночью Полина проснулась оттого, что кто-то хлопал ее по бедру. Она открыла глаза. Перед ней стоял Коротышка.
– Пошли со мной! – Он осклабился. – Угощу яичницей с колбасой. – Полина невольно представила себе это блюдо. Оно казалось сказочным яством. – Нажрешься от пуза.
Женщина на нижних нарах, прямо под ней, осужденная по бытовой статье, вздохнула.
– Нет, – тихо, но твердо сказала Полина.
– Да ты не бойся. Я только по согласию. Давай вставай!
Она не двигалась. Коротышка схватил ее за лодыжку и потянул на себя. Так по утрам он стаскивал с нар сонных арестанток. Полина упиралась. Воскликнула:
– Оставьте меня!
Коротышка насупился. Грубо выругался. Отпустил ногу Полины. Помедлил немного. И отошел от нар.
– Меня возьми, начальник! – Перед ним стала Любка, молодая стройная уголовница. Это она на медосмотре назвала Полину гадиной. – В смысле, на яичницу.
– На выход, – буркнул Коротышка. Он явно был раздосадован.
Они ушли.
Надзиратели и бригадиры жили в отдельном домике.
– Что по согласию – это он не брешет, – сказала бытовичка. – Вот до него был надзиратель – тот да, силой брал.
Утром, понукая женщин быстрее выходить из барака, Коротышка дал Полине пинка.
После работы Баран, подсчитав спиленные Полиной и Надей сосны, разразился бранью.
– Опять даже до двадцати процентов не дотянули. Худший показатель в бригаде. Что это, как не саботаж? За такую работу кандей вам полагается. – Так называли карцер. – Кто в кандее раз побывал, тот на все готов, чтобы снова там не оказаться. – Он вперил колючий взор в Полину. – Так как? Кандей? Или как? – Она молчала. – Лады. Сегодня в кандей пойдете!
– А я почему? – вдруг смущенно пролепетала Надя. – Я же… не против…
Она покраснела.
Бригадир скептически смерил ее с головы до ног. Она была привлекательна лишь своей юностью.
– Понял… Лады. – Он перевел взгляд на Полину. – А тебе, красючка, кандей!
Ее отвели в карцер, как только бригада пришла в лагерь. Полина осталась без ужина.
Это был маленький низкий домик без окон. Внутри стоял короткий узкий топчан. Больше ничего не было, даже параши. Пол покрывала зловонная жижа.
С первых дней ареста Полина страдала от грязи, от невозможности содержать себя и свою одежду в чистоте. В этом карцере ей едва не стало дурно от отвращения. Провинившихся набилось полное помещение. Они стояли так всю ночь. Лишь на короткое время, по очереди, садились на топчан.
[justify]Под утро Полине вспомнилась картина из далекого детства.
