Смерть любимой матери, которая оставила его так внезапно, так рано, что у него до трагедии даже мысли не возникало, будто с матерью может получиться именно так, Андрей Алексеевич воспринял очень тяжело. Раз, два, и уже ничего не исправить, даже не извиниться, не пожаловаться, в случае чего, не пожалеть ее саму, столько лет тягостно, но без жалоб прожившую без любимого мужа, отца Андрея Алексеевича.
Ну, а потом Андрей Алексеевич, щадя своё самолюбие, упорно избегал размышлений на некоторые темы. На такую, например, что его материальное благополучие на фоне всеобщей нищеты в стране многих людей, усилиями которых она и существовала, не есть результат его особо удачной деятельности, его собственного интеллекта, его личного обаяния, его умения налаживать нужные связи, и так далее.
Он и сам был способен, если уж не скромничать, продолжить перечень своих достоинств. И, между прочим, во многом оказался бы прав! Но признаться даже себе в том, что без матери и ее руководящего положения в медицине он даже с этим перечнем так и влачил бы жалкое существование и ни на йоту не выделился бы из числа самых униженных и безнадежных неудачников, он категорически не желал.
Потому совсем скоро забыл о том времени, когда устроился инструктором в тир городского парка и сделал это ввиду полной невозможности хоть как-то наладить свою жизнь. И никакие достоинства ему тогда не помогли, как не помогают они теперь очень многим соотечественникам, ибо проблема сокрыта не в них, а создана она теми, кто, разворовывая страну, жирует на ее пепелищах. Кто умышленно и активно обесценивает самый достойный труд.
Андрей Алексеевич давно не задумывался и о том, что без своей матери и нескольких удачных обстоятельств его нынешнее место мог бы вполне занять другой человек, которого теперь, скорее всего, судьба продолжает испытывать на прочность, как некогда самого Андрея.
И он не хотел думать о том, что останься он в своем прежнем положении, он бы не имел права считать, как считает теперь, будто судьба поступила вполне логично, выдав счастливый билет именно ему, нежели кому-то другому.
Он был абсолютно убежден в том, что в нужный момент оказался достойнее иных претендентов на свою нынешнюю работу, и произошло это именно в силу его выдающихся личных качеств.
Признать, что всё совсем не так, было бы для Андрея Алексеевича чрезвычайно неприятно и больно. Но он и не признавал! И не очень-то по этому поводу сетовал!
18
– Андре-е-й! – прозвучал из соседней комнаты певучий призыв Татьяны, прервавший своей настойчивостью воспоминания Андрея Алексеевича.
Он лениво появился в проёме двери с поднятыми бровями, выражающими немой вопрос: «И что?»
– Андрей, ты Говорова знаешь?
– Маршала Советского Союза?
– Не дурачься! У тебя же товарищ в училище был… – допытывалась Татьяна, замечая, как супруг, наконец, стал выплывать из каких-то своих размышлений. – Так это он, пожалуй, заходил ко мне вчера в «Одноклассники» и оставил сообщение.
– И что же он тебе пишет?
– Тебе пишет! Вот что! «Татьяна, судя по вашей фамилии и месту жительства, вы можете быть замужем за Андреем Смеркиным. Тогда, будьте добры, отзовитесь или свяжите меня с ним. Скоро юбилей нашего выпуска, хорошо бы собраться!» Вот и всё! Ты хоть рад? Ты ему ответишь?
– Конечно! Нам с тобой от людей прятаться ни к чему! Только я его на свой адрес переведу. Да вот еще… Я его имя уже не помню… Летят наши годы! Вроде бы, Димка! Или Пашка? А, может, Виктор? Всё переплелось! Сорок лет – почти вся жизнь за спиной!
– Давай, давай! Разверни-ка это дело; может, в Казань съездим! Тебе же она, как я понимаю, интереснее Рима? – съехидничала жена.
19
В тот же день через скайп состоялась первая встреча однокашников, ни разу не видевшихся после давнего-давнего выпуска. Интересным оказалось всё. В первую очередь стали выяснять «боевой путь» каждого после училища.
Начал рассказ о себе Анатолий Говоров. Он поведал не очень много, поскольку не виделись столь долго, что жизненный опыт подсказывал обоим соблюдать некоторую осторожность, дабы не попасть впросак самому и товарищу не надавить на больную мозоль. За внешними и бурно проявляемыми эмоциями скрывалась заметная настороженность и контролируемая немногословность.
– Я же не ошибаюсь, – подтвердил Анатолий Андрею Алексеевичу. – что после училища ты очень удачно попал в ПрибВО, а я в составе большой группы наших ребят из взвода оказался в Нерчинске, думаю, известном тебе хотя бы понаслышке. Понятно, что наша служба по своей сути везде одинаковая. Одинаковые должности и обязанности, одинаковая техника, морока с нею и с личным составом, а вот условия для жизни часто отличались как небо и земля. Не напрасно же в Нерчинск когда-то ссылали декабристов! И помучились же они там! Но с тех пор, скажу я тебе, там почти ничего не изменилось!
Вот и нас как декабристов там много лет продержали! И жён наших, о верности и выдержке которых поэмы не слагали! И всё это звучит как шутка, но для нас она оказалась очень уж невесёлой! Но мы понимали, что нужны именно там. Нужны были, чтобы сдерживать воинственные порывы наших друзей-китайцев. А через несколько лет я с должности начальника штаба дивизиона вырвался в академию, но большинство наших ребят там остались чуть ли не навсегда. Для меня два года в Ленинграде пролетели в тумане напряженной учебы. Ты сам знаешь, как это давалось, но по выходным мы с семьёй воодушевленно изучали всю тамошнюю красоту. И спасибо надо сказать тем, кто создавал офицерам подобные отдушины именно в больших и красивых городах. Ленинград запомнился мне на всю жизнь. Но мы воспринимали его, как своеобразный лотерейный билет, а сами-то были настолько устремлены в будущее, что всё происходящее с нами считали чем-то промежуточным, не столь уж значительным. Мол, всё самое важное у нас еще впереди! А вышло-то всё иначе!
После академии меня направили в Дальневосточный. Тогда-то Ленинград мне боком и вышел! Жена моя, вкусив жизни в цивильной обстановке, решила со мной в Раздольное не ехать, а «пожить у мамы». Мол, детям во вред идет скитание по далёким гарнизонам…
Потом им пришло время поступать в вузы – не уезжать же из Ленинграда! Потом она сообщила, будто я ее никогда не понимал, и она, наконец, встретила мужчину своей мечты.
Я написал ей, что «горд собой, поскольку когда-то выбрал себе такую жену, что ее подобрали даже после двадцати пяти лет непосильной для неё эксплуатации! Правда, теперь это сделал, видимо, полный болван! Поскольку я-то когда-то выбирал себе ни прислугу, ни хозяйку, ни даже няньку своим детям, а любимую жену, то есть друга на всю жизнь! Но ошибся! А твой нынешний воздыхатель тоже не разглядел, что ты для этой роли ну никак не годишься! Так что, передай ему мои пожелания поскорее в тебе разобраться и бежать без оглядки, не дождавшись от тебя очередного предательства!»
– Ты это рассказываешь, словно анекдот, а не семейная трагедия!
– А так и есть! Но давно перегорело! Дети, правда, тоже засранцами почему-то выросли! Видимо, мало я с ними занимался, всегда на службе, а за высоким армейским забором моего воспитательного воздействия жаждали чужие и совсем взрослые дети! Ну, а своей благоверной и неверной я даже благодарен. Куда хуже всю жизнь змею на груди греть… Да меня, надо сказать, потом порядочная женщина обогрела… Ну, ты знаешь! Так что, я на свою судьбу не в обиде! Потому и выглядит теперь всё анекдотом!
– А потом ты как, на гражданке? – поинтересовался Андрей Алексеевич.
– Да, всё получилось нормально! – весело заключил Анатолий. И в этом ему трудно было не поверить, ибо хорошее настроение он прямо-таки излучал во все стороны. – За три года до увольнения перевелся на военную кафедру свердловского университета. Там и квартиру получил, в конце концов, хотя пришлось помыкаться. После увольнения продолжал работать преподавателем, но уже на кафедре «Внедорожные машины горнодобывающей промышленности». Работать со студентами было интересно, но в преподавательской среде обстановочка, я тебе скажу… В общем, прогнила интеллигентская шушера насквозь. Да и на военной кафедре уже был не советский мёд! Всю гниль от штатских коллег тамошние офицеры переняли. И какие из них, к черту, там офицеры! Городские перерожденцы, алкаши, рыбаки и бабники! Но я среди них хоть какой-то вес имел, чтобы задавить некоторые пакости, всё-таки подполковник, не со стороны же явился, а приказом министра обороны назначен. А на внедорожных машинах – кто я для них был, для штатских? Новичок бесправный, по их представлениям! Вот и пришлось слегка поработать замполитом, научить их родину любить! В общем, пытался я из них советских людей сделать! – Анатолий весело засмеялся. – Да где уж мне! Они насквозь все взяточники, десятилетиями притирались друг к другу в соответствии с гнилостной своей сущностью! Вот если бы мне пулемет да парочку гранат… Но вышло всё наоборот! Это они изловчились и меня сократили! – он опять захохотал, будто в его словах содержался некий юмор. – Теперь я инженер городской службы лифтового хозяйства. И тут тоже, я тебе скажу, падения невероятные наблюдаются! И моральные падения, и падения лифтов! Вот я по-прежнему и сражаюсь за наши советские завоевания! – Анатолий снова заразительно захохотал.
– Занятно твоя судьба сложилась! – без эмоций согласился ничуть не завидующий товарищу Андрей Алексеевич, чтобы как-то поддержать разговор.
– Теперь-то я думаю, не туда нас после училища распределяли! Ох, совсем не туда! Не по государственному! – опять засмеялся Анатолий, энергично потирая руки. – Мы страну готовились защищать от внешних врагов, а внутренних врагов без сталинской мудрости развелось еще больше! Нас бы следовало распределять в штатские главки, в министерства, в ЦК всякие… Да всем по кожанке и маузеру вручать! Да еще с самыми чрезвычайными полномочиями! Тогда мы и страну свою сумели бы защитить! – и он опять захохотал. – А так ведь, пока мы врагу грудь подставляли, нас местная дрянная шелупень со спины подгрызала!
– Ты снова шутишь? Какой, к черту, Сталин? Мало тебе его кровавой мудрости?
Впервые с начала разговора Анатолий осёкся и пристально всмотрелся в лицо товарища. Потом с удивленным сочувствием и затаённой надеждой, будто не стоит верить своим глазам, мало ли чего бывает, протянул:
– Ты что, Андрюха? Тебе что-то прищемили?
– С чего ты взял? – по инерции удивился Андрей Алексеевич. – Будто сам не знаешь, что творилось в гражданскую… да и в тридцать седьмом!
[justify]– Я-то знаю, а ты точно спятил, если что творилось, меня спрашиваешь! Значит, болен! – уже уверенно заключил Анатолий. – Я даже диагноз твой знаю:
