равновесие.
Я же балансировал на противоположном конце бревна, и на очередном перекате, ударившись ногами о каменистое дно, чуть было не упустил его - оно просто выскочило из - под моих ног, я едва успел вновь ухватиться за него.
В другой раз мне повезло меньше. Какая то неведомая сила скинула меня в воду, и чудом догнав вплавь бревно, я, после нескольких попыток, вновь умудрился забраться на него. Но ни удочек, ни рюкзака, при мне в тот момент уже не было.
А мимо нас стремительно проносился бурелом, который мы с Петром с большим трудом преодолевали три с половиной часа тому назад...
Мотоциклетный схрон мы чуть было не проскочили. Бревно, пущенное на волю течения, осталось позади, а мы, борясь с бурными водами горной реки, поплелись к спасительному берегу. Глубина, к счастью, не превышала пояса, и это было бальзамом для не умеющего плавать Пети.
Последние метры превратились в мучительное ползание по дну. Каждый сапог, вмещая не меньше ведра ледяной воды, хлюпал, затрудняя движение, а промокший бушлат тянул вниз, словно гиря. Какое уж тут вертикальное положение?
На берег мы выползли, словно выброшенные волной тюлени, без рюкзаков, без удочек, промокшие до нитки, но живые и, главное, невредимые! И это было чертовски здорово! Можно было с уверенностью заявить – Первомай удался на славу!
Дорога домой, однако, превратилась в сущий кошмар. Усталость давала о себе знать (ха - ха, ещё бы!). Настроение оставалось приподнятым, но мотоцикл, словно взбесившийся конь, упорно заваливался на поворотах, заставляя нас раз за разом поднимать его, проклиная все на свете.
Глава пятая. Шниперсон Конрад Карлович.
"Не дозволяй устам твоим вводить в грех плоть твою, и не говори пред Ангелом [Божиим]: «это – ошибка!» Для чего тебе делать, чтобы Бог прогневался на слово твое и разрушил дело рук твоих?"
( Книга Екклесиаста, глава пятая, запись пятая )
А на ниве любовных приключений, словно неутомимый жнец, первенствовал мой сослуживец – бравый вояка, душа компании и виртуоз обольщения, Владимир, с которым нас сплела крепкими нитями армейская судьба. Дружба наша, закаленная общим делом и проверенная временем, жива и поныне.
"Ибо если упадет один, то другой поднимет товарища своего. Но горе одному, когда упадет, а другого нет, который поднял бы его".
( Книга Екклесиаста, глава четвёртая, запись десятая )
Переполненный бурлящим морем эмоций, Владимир, под покровом строжайшей секретности, делился со мной своими любовными победами. О, если бы я записывал тогда его откровения! Но служили мы порознь. Он - в "придворном", на Меньшикова, близ штаба части, а я - в Монгохто, в лётном городке. Полсотни километров разделяли нас тогда.
Мне бы тогда записывать...
Вчера позвонил ему:
- Помнишь, Володя, как мы прожигали жизнь в юности?
- Да разве ж такое забудешь, - смеется он в ответ.
Посмеялись, вспоминая былое...
- Слушай, а как мне тебя называть в своей книге? Не могу же я написать: "Это мой друг Володя, он переспал с женой начальника штаба и женой замполита..."
Пусть в твоих воспоминаниях я буду Шниперсон Конрад Карлович, – шутит он.
Хорошо, отец Владимир! И пусть эта легенда останется жить на страницах моей книги.
У него сейчас, наверное, тихий приход в какой-нибудь заштатной церквушке под Москвой. Проповедует, отпускает грехи... Эх, шутка!
– Слушай, но Шниперсон Конрад Карлович – это, во - первых, язык сломаешь, а во-вторых – звучит как приговор. Давай я буду звать тебя Михаилом? Или, на политический манер, Михал - Иванычем? А можно и вовсе по - простому – Михой? – подначиваю я его.
– На Михаила согласен. Идет. Только вот жена начальника штаба мне тогда так и не дала..
– Да это существенно. Бумага всё стерпит.
Ибо «нет человека праведного на земле, который делал бы добро и не грешил бы».
(Книга Екклесиаста, глава седьмая, стих двадцатый).
Тот период моей службы я окрестил "эпохой безвременья", временем, застывшим в ожидании. Для меня лично все шло своим чередом, но дивизион погрузился в смутную трясину. Приказ сверху – сдать технику на ремонт и модернизацию – превратил наше гордое подразделение в бледную тень, лишив его боевой мощи на долгих два с половиной месяца. Офицеры слонялись по части неприкаянными призраками.
"Синекура!" – было возрадовались мы, но не тут-то было.
По какому принципу начальство распределяло осиротевших офицеров на временные должности, оставалось загадкой. Вполне возможно, решение рождалось в дымке ресторанного угара, под мерный звон рюмок. Начальник штаба, насаживая очередную оливку на зубочистку и рассматривая ее на свет, небрежно вопрошал кадровика:
– А этого куда отправим? Начальником выездного караула? Или в дежурный дивизион, на усиление?
– Старшего лейтенанта Мамыкина?
– Да, Мамыкина...
– В его личном деле докладная записка, товарищ полковник: "На сортировочной станции Магдагачи, во время следования бригады на Государственный полигон Сары-Шаган, старший лейтенант Мамыкин отстал от эшелона, догнал же он его в Чите, в состоянии алкогольного опьянения, в сопровождении двух девиц... с сомнительной репутацией".
– О как! Наш пострел везде поспел! Но ведь догнал же! Главное – догнал!
– Вообще-то, товарищ полковник, старший лейтенант Мамыкин весьма компетентен, – прозвучало в защиту. – В подразделении его уважают.
– Ну, тогда прямиком его в "Хвойный", на усиление, – икнул начальник штаба, и очередная оливка, словно нырнув с вышки, исчезла в ухмыляющемся жерле его рта. – Там ему не до шалостей будет. Что ещё?
– Проверка секретной литературы. На "Вьючке". Комиссия из трёх человек.
– Назначь кого угодно. А старшим – капитана Радчикова.
– Но он же витает в облаках, товарищ полковник! Радчиков - из студентов!
– Тем лучше. Пусть этот книжный червь займется своим любимым делом. Там его стихия.
Глава шестая. Это же всё меняет!
– Нет, братцы, сегодня нам отсюда не выбраться, – резюмировал капитан Радчиков, он же Тимофеич, бросив мрачный взгляд в сумрачные недра секретной комнаты. – Представьте, каждую инструкцию, каждый формуляр – полистно... Да тут работы – непочатый край! У нас в дивизионе секретной литературы раза в два меньше. А здесь… бездна!
Но, как говорится, глаза страшатся, а руки – творят. Приноровились. Взяли темп. Ни обеда, ни перекура. И вот уже забрезжил луч надежды – управиться за один день. Уехать. Сегодня. Домой. Как вдруг…
– А в этой инструкции по эксплуатации двух листов недостает...
Далее последовала буря эмоций, которую можно было выразить примерно так:
– Да как же так?! Ведь почти всё проверили… Осталось – рукой подать! И что же теперь?
– А что тут поделаешь? Рабочий день давно закончился, начальство, наверняка, почивает в неге и будет вне себя от ярости, если их потревожить. Утеря секретного документа, да что там документа – его малой частицы – это вам не шутки! Это – ЧП!
Так, что...
— Не мог, что ли, паразит, газетой задницу себе подтереть?
— Видать, невтерпёж приспичило... Случается!
— Ну, теперь особисты нам душу вытрясут...
— Вытрясут, как пить дать вытрясут. Это как "здрасьте" сказать. А здешнего писаря и засранца на рее вздернут!
— Ладно, завтра доложим...
— Как? Ночевать здесь? В этой клоаке?
— А что ты предлагаешь?
— Я предлагаю сдаться!
— А я вот что вам скажу! Это "НЕ СИЛЬНО СЕКРЕТНАЯ" инструкция! (Закадровый хохот)
— До сего дня, любезный мой, в Законе о государственной тайне существовало лишь три грифа секретности: "Секретно", "Совершенно секретно" и "Особой важности". А теперь, стало быть, объявилась и четвёртая категория – "Не сильно Секретно". Нечто среднее, эдакая золотая середина между "Для служебного пользования" и "Секретно"...
— Да в этих инструкциях по применению, секретен, по сути, один лишь инвентарный номер, и больше ни черта!
— Да ты, брат, кладезь мысли! Это же всё меняет!
— Для вас же стараюсь...
... и комиссия по проверке секретной литературы в подразделении c позывным "Вьючка", посовещавшись, приняла единогласное решение не докладывать наверх о двух утерянных "не сильно секретных" листах из инструкции по эксплуатации зенитно - ракетного комплекса С - 200...
Глава седьмая. Приходите завтра.
Ну а мне выпала мне «высокая честь» – возводить железобетонную твердыню вокруг управления части. Радости это известие не принесло, ведь в строительстве я разбирался, как свинья в апельсинах. Да и маячить перед очами высокого начальства не входило в мои планы. Душа моя не лежала к карьерным высотам, и жил я по мудрому принципу: любая кривая в обход начальства куда безопаснее прямой.
Впрочем, волновался я напрасно. Не я первый, не я последний дилетант, которому доверяли возведение подобных монументов.
А собирался этот забор проще простого, словно детский конструктор: между двумя врытыми в землю железобетонными столбами вставлялись, словно в паз, три железобетонные плиты – одна над другой. Главное – выдержать вертикаль
