– У меня будет море эмоций.
– Я, короче, уже прям сейчас хочу туда.
В десять лет меня словно ударила шаровая молния, и я заявила маме, что, когда вырасту – помашу ручкой и уеду из Москвы. И вот целый год я твердо знала, что так и будет. Но самой, в глубине душе, мне не верилось, что такое может случиться. То есть я не представляла это. Ну, то есть как оно произойдет. Как я окажусь вдали от города в глуши. Что увижу в первую очередь. С кем и куда пойду. Я мечтала, я верила, и я знала, что как-то оно обязательно должно произойти. Но я не могла себе представить, что вот я гуляю по лесу одна, или, например, я иду по роще, не могла представить, что дикие звери будут моими друзьями. В общем, парадокс какой-то. Но думаю, что хоть кто-нибудь понимает, о чем я. И вот в один из дней я поехала и купила билет в одну сторону и приехала на дачу одна без сопровождения. Это был геройский поступок, так как никто не знал, где я. Я просто написала смс маме: «Не ищи меня. Я на даче». И здесь я написала свой первый рассказ «Две сестры и туманная деревня». В голове были и другие сюжеты про новый-старый дом с изразцовой и кирпичной печью. А в горячке один дом наслаивался на другой, как бульдозеры наезжают друг на друга, большой дом поглощает малый дом и кушает его, аж трещат бревна. Мои дома — это моя коллекция, но нет ни одного родного, близкого. И даже тот, который есть, – чужой. Хочу свой. А его нет. Папа обещает восемь лет достроить мой дом, наш дом с красной крышей. А пока я в сладких мечтах рисую свои дома и пишу картины с домиками. И рассказ-притчу о доме- призраке. Я одна и без денег. В старом доме.
Потом было все, как и, наверное, у многих малолеток. Несколько дней без еды, без денег в кармане, только продукты в долг в сельпо, постоянный выбор – купить чипсы, чтобы без готовки, или кинуть денег на телефон, чтобы звонить маме, по которой жутко скучаешь, потому что пока что в этой Москве на тебя всем плевать, и мама единственная, кто тебя поддерживает. Теперь я с трудом представляю, как же я жила три дня на даче одна в старом нашем фамильном доме. Старому дому более ста лет, но бабушка его немного освежила: подняла нижние венцы, одела в сайдинг и перестелила крышу. Крыша была на рубероиде черном. Так она говорила, но я не помню. Я всегда помню, что старый дом с зеленой крышей. Трудно представить, какой дом был еще тогда, когда маме было три года и дедушка купил этот дом у тети Тамары. Никто никогда не видел эту загадочную тетю Тамару. Ни соседи, ни бабушка. Только дедушка видел ее и рассказывал нам, детям, небылицы про нее, что когда он отдавал деньги за старый дом, то вез ей деньги на тачке, потому что была инфляция, дефолт, девальвация, и деньги обесценились. Не представляю, как это он вез деньги на тачке через всю деревню.
И как она с этой тачкой денег на паром садилась. Нарисую я ее с тачкой денег. А еще сложнее представить, как бы я жила там сейчас, в старом перекошенном доме с мышами и пауками. Воображение у меня и фантазия отменные. Я даже написала рассказ. Хотела назвать его «Дом», но передумала. Назвала его «Дом в туманной деревне». Туман у нас редко бывает, так как дом стоит на пригорке с южной стороны, и быстро туман рассеивается от южных лучей, а вот в низинах волжских туман летом по утрам всегда стоит сплошной пеленой. Написала начало рассказа, чтоб не забыть… «Две сиротливые дождливые прозрачные капли медленно стекали по окну окошка купе вагона под углом направления ветра в противоположную сторону от медленного хода поезда.
В купе было зябко и неуютно. Лампа мигала то и дело, погружая в кромешную тьму все, что находилось внутри. На нижних сидениях в темноте виднеются три силуэта, две девочки лет тринадцати-пятнадцати и хрупкая старушка, которая читала книгу, а одна из девочек спала, укрывшись пледом. Судьба этих подростков-девочек была весьма необычна: они выросли в детском приюте, а теперь их взяла к себе столетняя старушка, и они ехали в новый, неизвестный дом…» Дальше текст еще не записала. Но обязательно напишу о страхах девочек, о своих страхах, о буллинге, стрессах, отстраненности, самобичевании, истязании мамы и папы. Сюжет потом допишу.
Вспомнила, как я прощалась то ли с детством, то ли с юностью. Не совсем поняла разницу, но попрощалась со своей невинной «герлз». У всех рано или поздно происходит прощание с юной девой, не думала, что это так прозаично и обыденно. Подружки страсти рассказывают, а у меня кроме скуки и разочарования прощание с юностью ничего не вызывает. Надо будет выпытать у Зои, Маши, Полины, как у них происходило это.
Я прощалась с юностью очень секретно и тайно. Чтоб никто не видел.
Мальчишки делают секретики. Я на стороне мальчиков, я, можно сказать, предводитель и путеводитель, разгадываю секреты моментально. Мне достаточно посмотреть в глаза, чтоб прочитать тайные мысли. Что в секрете главное? Красота? Не совсем. Главное –найти такое укромное место, где его не найдут другие. Но и это не совсем главное. Важно самому не забыть это место и следующей весной открыть собственный секретик. Для секретика необходимы фольга, мох, фантики, камушки и кусочек стекла. Можно использовать цветное бутылочное стекло. Коричневое или зеленое. А вместо фольги классно положить осколок зеркала. И я жертвую свое карманное зеркальце. Я постоянно чем-то жертвую, что-то отдаю, мне не жаль, например, оторвать от блузки пуговицу, похожую на фальшивый бриллиант.
Мы были в походе с классом, с ночевкой. Палатки, костер, песни. Разговорчики до утра, секретные сплетни про старшеклассников. Для «преподов» отдельное шушуканье, чтоб лишнее не сболтнуть, а то потом не отмоешься от разборок. В самый разгар веселья, под гитару и под вожделенный напиток с газом, без алкоголя (прибьют) мне стало грустно. Я оцепенела. Застыла со стаканом, как будто меня парализовало. Глаза затуманились. Мне стало плохо. Перед глазами пролетала вся жизнь за одну секунду. Я была одновременно эмбрионом, младенцем и взрослой вумен. Единомоментно в пяти возрастных категориях. Молча встала и ушла от компании. Никто не обратил внимания.
Я брела по пригорку, через рощу, вышла на поляну. Легла на траву и обняла ее руками. Вспомнила, как в детстве я в теплой волжской воде ловила руками мальков, и пальцы сами зашевелились, лаская траву, как будто это моя питательная жидкость, которая меня обволакивает и греет, обжигает кипятком, и я сама как горячее молоко разливаюсь и наполняюсь водой жизни и водопадом счастья. Горячие слезы сами навернулись, и рыдания сковали мое равномерное дыхание. Я не знаю, что это. Со мной это в первый раз. Наверно, я стала взрослой девушкой, и надо взглянуть на это как на становление новой личности, вумен. Это точно не очередной приступ депрессии. Карандаш и бумага – моя привычка. Всегда ношу с собой. Села и написала прощальное письмо своей юности. Сейчас и не вспомню весь текст, но смысл, идею помню.
– Юность дорогая, ты уходишь?
– Да, – ответила мне юность.
– Почему?
– Ты взрослеешь. У тебя появляются женские инстинкты, ты выпукло-вогнутая, как говорит твой папа.
– Но я же еще слабый ребенок.
– Ты не ребенок. Посмотри на себя в зеркало в ванной. Без одежды.
Я написала прощальное письмо своей юности корявым почерком на коленке и начала искать место, чтобы запомнить. Увидела валун темно-серый, размером с собачью будку. Хороший ориентир. Подошла к валуну и, как обычно, отсканировала его ладошками. Подходит. Вырыла веточкой тайную ямку неглубокую под валуном. Чтоб когда-нибудь прийти и откопать, и прочитать свое прощальное письмо себе. И опять внимательно посмотрела на камень, кусты, деревья. Что-то этот камень мне показался знакомым, как будто я его в детстве нашла, когда заболела и сбежала из больницы. Отмерила шаги, чтоб все запомнить, где искать прощальное письмо своей юности. Под камнем. Потом вытерла слезы. И вернулась в веселую компанию. Никто и не заметил, что я вернулась повзрослевшей вумен. Я четко знала, что я не ребенок. Я взрослая. И взгляд у меня цепкий. И постоять за себя могу. Ушла от костра ребенком, вернулась к костру взрослой вумен. И мне захотелось прыгать через костер. А самое странное – я так до сих пор толком и не знаю, что стоит за ритуалом прыжка через огонь. Кто-нибудь сможет объяснить, зачем на Ивана Купала нужно прыгать через огонь?
Сколько версий прохождения через огонь. Действительно интересно становится разобраться. Пожалуй, стоит сосредоточиться на внутренних ощущениях. Что чувствуешь в момент прыжка в огонь? Самый отчетливый, наиболее осознаваемый момент – решение. Последний миг перед тем, как отталкиваешься от земли. Страх. Перед пламенем – если разведен настоящий, высокий костер. Перед собственной неуклюжестью, если прыгунья такая, как я.
Страх – и прыжок через него. Внутри себя. Я прыгающая в огонь. Огонь внутри. Везде огонь. Момент полета. Ярко. Искры – в глаза. И хоть засыпьте учеными изысканиями, но очищение тут есть. Что-то исчезает в момент полета. Вуаль. Пленка. Плева рвется. Тень мысли рвется. Что-то. Не знаю. Не описать. И еще. Когда идешь потом купаться или просто возвращаешься в реальность, такое ощущение, что ты прошла через огонь и медные трубы. Незафиксированная реальность. Будто ты идешь сама по себе, а тело – не то чтобы отдельно, но как-то вне фокуса.
Словно рано утром, на грани сна и пробуждения, тебе снится сон о том, что ты идешь по улице или купаешься в реке. Сумбурное описание получилось. Что-то внутри противится анализу. Нет, не противится. Просто отказывается формулироваться в слова. Оно есть. Словари и статьи не помогают приблизиться к пониманию огня внутри и вне. Огонь везде. И я снова прыгаю, как в замедленной сьемке рапидом и со стоп-кадром. Замираю, лечу, горю, падаю, не сгораю. Или сгораю. Чудно как-то и непривычно. Гореть как Жана Д’Арк и не сгорать.
[justify]А ведь меня не было всего один час, так мне показалось. Но потом Полина спросила: «Где ты была три часа? Я тебя везде искала». Длинное прощание с юностью оказалось. Как бы мне хотелось снова оказаться на той же поляне, погладить тот
