Что не люблю, составила длинный список: громкую музыку, громкие салюты и крики. Когда стоят над душой. Когда на меня смотрят, выпучив глаза. Когда пристают. Когда папа говорит мне: «Выпукло-вогнутая». Когда нет мамы. Когда много уроков. Когда не могу вспомнить название вещи. Когда со мной спорят и читают мораль. И не надо со мной спорить, я этого не люблю. Не люблю свои озябшие пальцы, если они не прикасаются к горячей поверхности фарфоровой чашки с горячим кофе. Не люблю той мелкой дрожи, которая меня опустошает. Не люблю пипидастр и пыль. Не люблю пустоту в душе, когда там бездна и темнота. Не люблю, когда туман в глазах. Когда некого любить, а так хочется. Когда роются в моих вещах. Когда хочется обнять весь шар земной от любви и подарить всем радость, а всем пофиг, я очень этого не люблю, что всем по фиг. Не люблю, когда меня лапают.
Не люблю, когда пахнет изо рта. И не надо на меня смотреть. И командовать не надо. Лучше помолчать. Не трогайте меня. Не люблю мыть посуду. Не люблю ночь, потому они ночью ко мне приходят. Не люблю всякие клички мои: Анна на шее, АНУ–Ка, Каренина Анна. Зовите меня НЮТА. Я Нюта. Все пытаюсь поймать момент, когда я стала я. Когда поняла, или, точнее, ощутила, что девочка, девушка, женщина, старуха. Что мой пол – фемина, вумен, женщина. Я не о фазах взросления-старения, но о понимании-ощущении своего пола. Вот иду по берегу Волги, торможу у причала, присаживаюсь, смотрю на тусню рыбок. Я абсолютно нормальна. Я ищу свой слом. Ищу подтверждения своих опасений.
В словах нет ни философии, ни религии, ни социальной программы. Если кто-то не просто скользит глазами по буквам, но еще и понимает смысл, то вопрос к самой себе: кто я? Воображуля. Я воображаю себя кем угодно. Придумываю себе чужие истории. А чем моя подлинная, настоящая история хуже придуманной?
Придуманную жизнь можно скорректировать, изменить, переписать. А свою не исправишь быстро. Дени уже не выбросишь из своей жизни. Он здесь. Его раньше не было, и я не придумала его, он сам к нам явился из Африки. Нет с Мадагаскара. Теперь никто не знает, с какого континента он появился, потому что нам запретили с ним встречаться. А может, Дени – это придуманный «анти-херой». И никакой он не сын миллиардера, а обыкновенный турист. Тогда откуда у него такая яхта вся в золоте. Откуда у него на ладони экран вместо гаджета. Откуда у него акваланги с мотором и подводным экраном. Он по очереди нам давал понырять с аквалангами. Асе не дал. «Мелкая еще».
***
Все мы пленники рисунка. Я сейчас говорю о сепии. Приходим на занятия, а там графические занятия и темпоритм линий. Непонятный темпоритм графических линий, в котором вроде ничего сложного, а все равно не получается, как у «препода». Мы усталые «худо-манагеры», мозг которых работает плохо после трехчасового напряга. Свобода, вот что мне нравится больше всего в этом месте. Общая свобода, определенная условиями, и моя личная свобода, которой это место очень способствует. Я точно знаю, зачем это нам – чтобы возвращаться. Чтобы было к кому и было зачем. Но мне до смерти интересно – вам, вам-то это зачем? Зачем вам такие плохие стареющие, но не вырастающие дети? И мы снова бежим – сплетать хвосты и лазить по деревьям, иногда жалуясь: «А она мне и говорит, представляешь? – Да совсем с ума сошла, больные они, эти взрослые», – но чаще мы играем в свои невинные игры, в которых нет ничего плохого, кроме одного – вам с нами нельзя. Иногда мы убегаем из дома, садимся в поезд, прикинувшись взрослыми, прикрывшись паспортами и едем туда, где никто не знает, чьи мы.
Чьи вы, ребята? Мы – свои собственные. В Африку и Мадагаскар никогда не сбегают дольше, чем на пять дней. Мам, ну чего ты? Я обязательно вернусь, не к ужину, так к обеду. Только в Африку смотаюсь, и назад. Не смогла с тобой не поделиться найденным чудом. Я думаю, что тебе понравится. В унисон с книгой и мыслями.
А я вчера от переизбытка свободного времени вследствие накинувшейся на меня простудной хвори перечитала дневники. Какая я, однако, умница. Просто диву даешься, как мне удается придумывать такие милые слова и словечки. Ты создаешь свой домашний очаг из слов и предложений – ту среду́, вокруг чего живет тихое девичье счастье, тепло, уют. Что может быть прекраснее, чем холодным зимним вечером, когда за окном завывает вьюга, а от выпавшего снега дороги становятся труднопроходимыми, зажечь камин, присесть рядом и наблюдать, как потрескивают там дровишки, дрожат язычки пламени, в дымоходе кто-то тихо затягивает свою грустную песню, а дом с красной крышей наполняется мягким теплом и ароматом. Остается только раскрыть дневники, зажечь свечи и забыть обо всем, что связывает тебя с этим миром, с его суетой и беготней, и отдаться в плен чужим чувствам и нахлынувшим желаниям, сдержать которые в такой атмосфере не представляется возможным, да и нужно ли.
А утром проснуться самым счастливым человеком на Земле. Потому что ты написала дневник за себя и за нее. Это мои слова. Мои слова о ней. Я так о себе не умею писать. Можно ты будешь писать, а я тебе буду диктовать о Нюте. Мы как бы двоимся и почкуемся, размножаемся, как одноклеточные делятся пополам, чтоб эти половинки делились снова, и так до бесконечности. Я ей диктую, а она, послушная, пишет и не бунтует. Потому что она размножилась и уже другая. Вижу себя со стороны: волосы тщательно уложены, будто только что из парикмахерской, будто была у стилиста. У меня аккуратная голова, серьги, кулон или колье, блузка или строгий пиджак. Одним словом, верх, верхняя половина тела – безукоризненно оформлена. Но вот волосы, волосы почти до пупка, жесткие непослушные волосы – хотелось бы, чтоб они были мягче и неприметней. Ягодицы. Не форма попы, не ее объем, но ее мягкость и трясучесть. Ляжки и коленки. Коленки должны быть прикрыты.
Пусть на мне будет юбка, которая не скрывает область тазобедренных суставов и ниже, но пусть скроет мои коленки. Коленки – это не то чтобы неприлично, это как-то беззащитно, это подкашивает. Почему мне так нужно поймать момент своего самосознания, своего прозрения? К девушке меня готовили, к женщине готовили. К школе готовили (приготовишка), к работе готовили. Но к старости никто не готовит. От Шекспира до не Шекспира – молчат, молчок. Напишу как-нибудь про бабушку-соседку Мещерскую этажом ниже. Почти афоризм и крылатая фраза. «Соседка этажом ниже». Жаль, никто сейчас читать не умеет. Прочтут двое, которые ни говорить, ни писать не могут. Калеки.
Мой роман – о калеках. О ходулях, о костылях. Нет, повесть. Да, повесть. О соседке этажом ниже. Сколько раз мне мама запрещала к ней ходить. Мама запрещает мне с Дени переписываться и думать о нем. Это они с папашей испортили нам жизнь на Волге. Дорогу проложили прямо через наш дом. Теперь, когда машина едет, дом трясется как от землетрясения. Приду к «соседке снизу» и тихонько сяду в мягкое кресло и молчу. И она молчит. Ни о чем не спрашивает. «Я же тебе говорила, что он испортит тебе жизнь», – подумала она. Сиротка мурлычет и думает то же самое. Я слушаю мурлыканье и слушаю, как молча они обе меня осуждают. Надежда молчит, и я молчу. Час можем так сидеть и молчать. И есть в этом молчании свое очарование. Я бы описала это одним длинным словом – волшебно-гармонично-фантазийно-космическо-экстазное-внутренне-вселенное молчание трех родственных душ в период расставания одной из них, то есть меня.
***
Любовь – вот что крепко-накрепко держит тебя на плаву. Не пускай в свою жизнь скуку. Как только почувствуешь, что туман скуки надвигается, тут же устраивай себе небольшие праздники. Импровизированные дни любви скрасят тебе будни. И не важно, как ты будешь упражняться в любви, как культивировать в себе любовь будешь. Полюбишь облако глазами, почувствуешь нежность к дереву, заговоришь с ним. Или поговори с собой, потому что ты не одна, вас много внутри, и ты многоликая. С каждой из своих личин выстрой доверительные отношения. Мышцы любви надо накачивать. Нравственность и духовность, если не подпитывать, – помирают быстро и исчезают в мгновение. Но Дени совершенно безнравственный.
Разве так можно строить? Можно так дороги без прослойки строить? Вот так строить можно? Так нельзя. Но так дешевле. Не может быть. Может не быть. Быть может, нельзя. Я позволяю ему любить себя. Продолжаю думать о нем. А он разрушил мою мечту. Разрушил мой дом. Касанием в толпе, улыбкой в письме, разговором во сне. Я все еще люблю тебя, я позволяю тебе любить меня. Но это неправильно. Я живу на краю вулкана, мой дом рушится. Моя мечта рассыпается. Капля за каплей, шепча, придумывая на ходу оправдания ему и себе. Замирая и желая, смеясь и опасаясь, я иду к тебе, позволяю себе идти к тебе. Я ничего не боюсь рядом с тобой. Но верни мне мой дом.
Тихий дом. С красной крышей. Ты подлец и негодяй. Вон из моего дома. Я его строила последние семь лет. И вот она награда. В одно лето ты пришел и все разрушил. А я тебя любила. Разрушитель сердец. Тот, кого я ждала: свою тень, свою плоть, свою мечту – приходит и все разрушает. Порой мы сами не осознаем, что мечта – это всего лишь придуманный образ, слепленный из ожиданий и грез, фантазий и воображения. И ничего общего с реальной жизнью не имеющий. Надо быть трезвой. Ага. Сказать себе: «Нюта, не влюбляйся. Нюта, не шарь по чужим окнам. Не давай волю чувствам. Не мечтай. Не драматизируй. Не плачь. Не летай на шаре. Уйми дрожь в ладошах. Не распускай волосы. Держи себя в узде». Легко сказать, но сделать и заставить себя невозможно. Как невозможно выпрямить искривленное, утолить жаждущее, наполнить худое, удовлетворить неудовлетворенное женское сердце, иссохшее без любви.
[justify]Дени любит рассказывать про Африку. И все такое хорошее рассказывает. Какой-то рай на земле. И подумалось тут мне, что африканской цивилизации никто не помогал развиваться, кроме нас, русских. Никто не вез вакцину от чумы и гуманитарную помощь. И теперь мы им всем шлем. А судя по всему, в ту Африку сколько ни пошли – все мало будет. Потому как – а «нафига» им
