Ивана не покидала мысль, что не перевелись мыслители. Может быть, их никогда и не было, или они были и есть, как исключение, которое нужно только для того, чтобы подтвердить правило искусственного происхождения интеллекта у людей. Порой он встречается у них, но лишь случайно. В этом случае случай есть явление закона, но не собственном смысле слова, а в том, что и на закон можно найти управу, ограничение, что закон имеет границу, начало и конец, краевое условие своего действия. Человек легковерный называет такой случай чудом.
Так вот Иван думал, что философия в качестве дела мысли есть явление всеобщего в сыром виде, и как любой сырой продукт, вроде рыбы, имеет разный характер или уровень, качество свежести.
Есть или была прежде философия в сыром, натуральном виде. Но все натуральное, естественно, портится со временем, во времени, изменяет самому себе. Так что затруднительно понять, что это такое на самом деле. Как только задумаешься, так, о чем подумал, уже изменилось, изменилось и под влиянием думы, мысли. Тем более если мы имеем дело с мыслями других людей. Разумеется, подразумеваются мысли мыслителей, то есть, тех людей, у кого они есть, как мысли, а не слова, мнения и прочий мусор в голове.
Обработка чужих мыслей, а не творение своих превращает их в "мысли второй свежести". Это уже мысли не философии в сыром виде, а утрированные мысли, которые лишь условно можно назвать мыслями в "чистом виде". Такая абстрактная философия или философия "второй свежести" и есть философская наука или идея, явленная в мысли, превратно понятая, данная в понятии. Философская наука есть "выжимка" натуральной философии. Не следует при этом так названную философию понимать в качестве натурфилософии, как ее представляют ученые. Философская наука - это еще философия, какой она была, когда царила в науке, но уже наука. То есть, она работает, как философия, но уже в науке.
Другое дело, "философия третьей свежести" или "научная философия", как "философия в сухом остатке". Такая, так сказать, "философия" еще наука, но уже не только не живая философия и не отвлеченная, а суррогатная, уже, собственно говоря, не философия. Это и есть пресловутая "теория всего", какой ее хотят иметь ученые в качестве всего лишь обобщения того, что они сами нашли и открыли.
И, наконец, "философия третьей свежести" или "учебная ("ученая") философия". Такая философия преподается не-философам не философами, а преподавателями философии, которые разбавляют "сухой остаток" философии "водой", то есть, своими домыслами, чтобы заполнить лакуну смысла хоть чем-то, некоторой бессмыслицей, соответствующей мусору в голове учеников. Таким образом они минимальным образом приводят в порядок этот мусор доя утилизации.
Интересно, что сказали бы вы, мой любезный читатель, окажись на моем месте хроникера событий жизни Ивана в течении одного года? Я надеюсь, вы подумали бы, что тот, кто думает, первоначально пребывает естественно и живо в духе, потом сознает себя душой живой и познающей, отдающей себе отчет в том, что собственно он понимает. Следом свое понимание, отвлеченное от духа, уже выражает в качестве сухого остатка, поднимая со дна души. И, наконец, передает словами другим, чтобы со стороны чужого сознания представить в качестве «тертого калача», плывущего по его течению. Согласитесь, не может не вызвать у вас интерес то, как помысленное, выдуманное вами будет жить или отдаст богу душу в другом сознании. Что вполне соответствует социальной природе нашего разума.
Глава пятнадцатая. Переживание во сне
Когда до начала нового учебного года осталось лишь три дня, Иван пережил во сне такое, что это потрясение стало событием его преображения. Он так интенсивно переживал во сне чувство сострадания, как никогда в реальной жизни. То, что случилось во сне было сверхреальным. Вот оказывается, что является сюрреализмом.
Почему-то, когда он проснулся, то вспомнил детский садистский стишок: "У попа была собака. Он ее любил. Собака съела кусок мяса. Он ее убил". Явлением чего служит такой стишок? Естественно, голого, бездумного, формального стихоплетства, на которое способны только дикари, дети и сумасшедшие. И в самом деле на такое преступление - убить любимую собаку способны только дикари, дети и сумасшедшие. Это просто чудовищно. Ну, представьте себе, что вы, любезный читатель, оказались на месте такого попа? Что с вами будет?! Чистое безумие, скандал! Вас даже пожалеть по-детски будет трудно.
Нечто подобное пережил Иван. Во сне он шел и сострадал своей сестре, которой никогда не было на свете. Она умерла. Он сильно переживал, как никогда в своей жизни. Что заставило его так страдать? Сознание. Сознание чего? Утраты? Нет, осознание чужого сознания, ставшего своим собственным. И тут почему-то на поверхность его сознания всплыло и закачалось, вроде поплавка, на волнах его памяти воспоминание эпизода из фильма Андрея Тарковского "Солярис" (странно, это было воспоминание не из романа Станислава Лема, а из его неоднозначной, если не неудачной, экранизации).
Актер Донатас Банионис, игравший роль главного героя психолога-астронавта Криса Кельвина (семиотическую аллюзию, мелькнувшую в его сознании, на имя покойного певца Криса Кельми с его единственно узнаваемой песней "На улице роз"... слез или грез в городе греха) натурально изображал на экране чувство ужаса от того, что увидел перед собой, нет, не во сне, а наяву на орбитальной станции "Солярис", любимую Хари, которая из-за него, из-за его бесчувственного к ней отношения давным-давно свела счеты с жизнью, убила себя. Но для сознания эта убийственная, смертельная утрата случилась навсегда. Вот почему она настоящая.
Ивану было так дурно во сне, как никогда в жизни. Почему? Потому что он переживал наедине с самим собой то, что чувствует внутри себя другой человек. На самом деле это был не просто чужой человек, а такой, какого никогда не было. То, что чувствовал он, было страшно. Страшно было то, что Иван понимал, что это страшно. Страшным, ужасным было само понимание. Почему? Опять почемууу.
Да, потому что эта сестра был он сам, вероятно, из прошлой жизни. Но как так? "Так не должно быть. Я еще молода", - твердила вслух миледи голосом артистки Маргариты Тереховой, обращаясь к своим палачам. Ведь сознание должно беречь, хранить нас от осознания прежней жизни до нас.
Самым страшным было то, что он жалел другого, другую и в этой жалости его сознание и ее сознание сливались в одно. Но как же так? Он не был сумасшедшим. Но она была. Это он знал точно. Что это такое? "Не желания прошу, но жалости". Однако на душе не было радости. Была гадость от столкновения с реальностью. Такой была его реакция.
Накануне он читал книгу одного литературоведа, которого писатель Грэм Грин предупреждал о том, что отличает по смыслу сострадание от жалости. Но Иван то не отличал их друг от друга и понимал настоящую любовь, как жалость, как невозможность не жалеть, отличая ее от желания, от секса. Эта любовь и есть добро.
Другое дело, приятность, сексуальность. В этом смысле он разделял понимание "good" и "nice" другого прозаика неопределенной ориентации Айрис Мердок. Конечно "nice и "sexy" не одно и то же по смыслу, но они похожи. Если бы секс не был приятным, то люди не занимались бы им, путая его с любовью. Именно это они называли "занятием любовью".
Его сознание вновь и вновь возвращалось к осознанию того, что случилось во сне. Что же с ним случилось? Событие откровения Я. "И таким тоже могу быть я", - подумал Иван.
И еще. Важным, самым важным то, что это было, как если бы в вечности, что нельзя отменить, сделать небывшим. Между тем оно не было физическим. Но переживалось то физически. Иван теперь понимал, что метафизическое есть не то, что выдуманное, отвлеченное от жизни, иллюзорное, но самое, что ни на есть реальное, сверхреальное, сверхъестественное.
Это такое ирреальное, которое более реально, чем сама известная нам, людям, дорогой читатель, физическая реальность, как сказал бы физик, или материальная действительность, как сказал бы философ-материалист. Вот почему она кажется ирреальной.
В свете или на фоне такого ирреального, гиперболического все реальное в нашей жизни кажется, выглядит ирреальным. Реально нереальным. Не реальное же видится не реально реальным.
Он снова погрузился в сон. Но теперь это был обычный сон. Необычным в нем было то, что тут же, за невысоким забором на открытом воздухе, где мужчины и женщины испражнялись вместе, как и он, они потом курили, окутывая друг друга клубами дыма, как если бы были в пивной. Хотя, что в нем необычного в наше время толерантно общих туалетов? Где живут, там и гадят. Жизнь, как туалет. Опять же задымление. Жизнь, как в дыму. Полная жопа. Не хватало только этого для полного кайфа. Пипец, но еще не конец. В самом конце наступит... Именно там, в начале начал, быть на конце приятно. Это вам не быть в другом, прямо противоположном месте. Откуда начинается путешествие по жизни, туда оно и возвращается для нового путешествия.
Глава шестнадцатая. Главный вопрос
Еще тот вопрос: Как достучаться до бога, установить с ним контакт? Это вопрос не для верующего. Он верит, что бог слышит его. Иначе зачем верующий обращается к богу с молитвой. Он все слышит, читает мысли человека, как человек читает книгу, ту же Библию.
Но Иван был не таким верующим. Неужели бывают другие верующие. Может быть, и бывают, но уже не верующие в бога.
[justify] Иван был, вообще, не верующий, но мыслящий. Он думал, вернее, мыслил бога, точнее, думал о нем. Почему бы бог не думал об Иване. Логично. Но думает ли бог. По вере, традиционной, религиозной вере бог не может не думать о