Мыслящий позволяет, чему способствует мысль, быть субъективным мыслимому, в данном случае, мысли. Она не только может быть объективной, иметь реальное, а не только потенциальное, виртуальное или иллюзорное содержание (в последнем случае оно такое, если принимается за реальное), но и субъективной. Так в мышлении.
Не так в знании. Знание не знает себя в качестве знающего, даже в акте самопознания, если мы не называем такое познание мышлением. Оно знает себя в нашем лице не субъектом, а объектом, в лучшем случае, предметом знания. Знание обладает ясностью, как чувство обладает непосредственностью. И тем, и другим владеет мысль или мыслящий собой ясно и прямо в мысли.
- А, как обстоит дело с верой? - озадачила Света Ивана.
- С верой? Давай подумаем вместе. Для знания необходимо средство для собственного существования. Это знак, слово. И для веры оно нужно. Нужно и для магии, внушения. Вот для мистики требуется мысль. Поэтому есть медитативная, спекулятивная или философская мистика. И есть религиозная мистика или мистика веры. Но вера носит приблизительный характер. Слова в религии многозначны, как и в искусстве. Напротив, в науке, в сфере знания, слова однозначны. Поэтому знание имеет точный характер.
Как же быть с мыслью? Она может быть не только прямой, но и кривой. То есть, быть кривдой, лживой? Она может быть лживой от слов. Слова портят мысли. Или слова можно превратно толковать? Где находится корень зла, лжи: в словах или мыслях, в намерении, как умысле? Наверное, невольно в словах и вольно в мысли.
Тем не менее в мысли труднее определиться из-за ее изначальности. Она носит предположительный, гипотетический характер в силу своей причастности идее, идеальному миру. Слова же материальны, тяготеют вещному миру воплощения.
Правда, мысли не есть сами идеи, но лишь их явления сознанию мыслящего. Они находятся уже в сознании, которое устроено, как язык, имеет свой код, шифр, ключ. Сознание - это мир чувств, благодаря которым субъект непосредственно контактирует с миром объектов, представленных не только в виде вещей, но и лиц, людей. Слова нужны сознанию для расшифровки в качестве ключа, которым открывается мир, оно сообщается с ним. Для чего? Для того, чтобы в нем найти свое место в качестве рефлектора, отражателя. Так человек сознательно вписывается в мир. Мысли же помогают ему вписаться в идеи и быть своим в полноте и совершенстве. Они нужны людям для осознания общения друг с другом, между их сознаниями.
Можно ли поверить в бога умозрительно, не под внушением слов? Ты знаешь или чувствуешь, что веришь? Я верю, что знаю или знаю, что верю? Это же самое, что думаю, что верю и верю, что думаю?
Опять же, не означает ли адекватное знание того, чему учат, свидетельством подражания учителю? В случае же симуляции мы имеем уже вольное или невольное перетолкование узнаваемого.
Есть ли то, что я думаю, что верю, не вера, но дума? Или это симуляция веры в философском контексте? Как ты думаешь?
- Тебе лучше знать. Я устала от мыслей. Странно. Никого тут нет, кроме нас. Представление закончено. Цирк уехал. Клоуны разъехались. Что же мы делаем? Гудим, как пчелы в этом гулком коридоре, обсуждая духовные материи. Лучше пойдем домой.
- Согласен. Только пойдем не домой, а в парк. Там и договорим.
- Нет, мне пора домой, - заторопилась Света, - серьезно, - добавила она в ответ на сомнение, невольно возникшее на лице Ивана. - И когда ты отдыхаешь от философии. Ты же филолог!
- Во-первых, я разумный человек. Разум для меня есть мышление.
- Ну, и намучается с тобой твоя будущая жена, - в сердцах сказала Света.
- Что плохого в мысли?
- Ничего. Но во всем нужна мера.
- Света, тебе никто не говорил, что ты очень умная. Нет, мудрая. Соблюдаешь меру.
- Поэтому бери пример с меня.
- Не все так просто, как говорят наши мудрецы, моя подруга Света.
- То же мне Гамлет! Быть или не быть, думать или не думать. Делай со мной, делай, как я, делай лучше меня, как говорит моя мама.
- Откуда это?
- Да, какая разница. Только ты, очень прошу тебя, не ройся в интернете в поисках первоисточника. Дай своей голове отдохнуть. Все, пока, мне пора.
- Пока-пока. Только не забудь сказать, согласна ли ты в июле махнуть на море.
Иван остался один и машинально пошел в парк, отдавшись на волю мыслей, которые еще роились в его голове, как потревоженные пчелы. По жизни Иван был не практиком-муравьем, а теоретиком-пауком. Но ему иногда нравилось, нет, не ползать, как муравью, по интернету и собирать в нем нужную информацию, а порхать с цветка на цветок познания и собирать пыльцу гипотез, перерабатывая следом их в мед понятий, в которых мысли обретали силу понимания.
Он так и не додумал в компании Светланы метафизическую тему мысли и знания, и проблему веры. К каким же выводам он пришел, сидя на скамейке в парке?
Постулатом его познания была такая теза: "мыслю, чтобы знать". Но ему этого было мало. Он стремился к тому, чтобы не просто знать, но думать. Знание есть только материал, корм, затравка для мысли. Мышление есть способ его существования. Вера же нужна ему только тогда, когда уже не работает мысль. Что ж, в слабости ума находится сила веры. Никто не свободен от усталости.
Порой и Иван уставал от дум. И вот тогда ему на помощь приходила вера. Как навык она была заменой привычки. То, что для других было привычным, для Ивана было верным. Он думал, что вера является результатом привычки, традиции, как приобщения к сообщению. Но никак нельзя надолго оставаться на уровне инстинкта. Привычка есть человеческий инстинкт. Он уместен при упадке духовных сил. И посылается богом многим как помощь падшим и погрязшим в невежестве и недомыслии.
Глава двенадцатая. Понимание
Шло время, заканчивался июль. Лето было в разгаре. Но Света так и приняла приглашение Ивана провести лето вместе на курорте. Что делать? Иван не отказался от своего намерения и взял горящую путевку на море.
Приехав на море, он стал отдыхать. Но на отдых хватило одного дня. Загорая на пляже, он поймал себя на мысли и пришел к неутешительному для многих, но утешительному для себя выводу, что нигде нельзя деваться от собственной персоны. "Ну, кто может понять меня?" - спрашивал он про себя у самого себя для себя же.
Никто, кроме себя.
Это позиция трансцендентального субъекта сознания. Человек уходит в себя. Отвлекается от мира, от других людей. Как им понять его? Он освобождается, но для них становится опустошенным, плоским, их взгляд соскальзывает с него, на нем не задерживается, ибо он перестает быть натуральным и становится бесплотным. Он является в мысли живым парадоксом проницаемо непроницаемым. Его никоим образом нельзя определить, нежели самому уйти примерно в себя. Вот почему его никто не понимает из тех, кто не берет на себя труд посмотреть на себя и в себя.
Но здесь его подстерегает опасность. Это опасность блуждания тех, кто сбился с пути других на себя. Он уклонился от намеченного другими еще до него пути традиции, прямой классической передачи и пошел своей дорогой.
К чему ведет такое уклонение? К выходу из ряда, к нарушению строя движения. Его могут смять идущие рядом стройными рядами, нанести увечья и принести страдание, а то и, вообще, пройдя по нему, затоптать. Но тот не познает, кто не страдает. Уход в себя причиняет боль и рождает непонимание других. Ты остановился и поэтому должен выдержать давление других, чтобы сохраниться. Но как держать пресс? Одного тела, инстинкта мало. Нужно еще нечто другое, иное. Это разум, отвлеченная материя, путь к которой лежит через границу тела в качестве души. Теперь мало верить, следует думать. Не пятиться и не идти напролом, как делают другие, идя по тебе. Следует сделать ход конем, через голову идущих. Иначе ты сам пойдешь по себе или заблудишься, идя, пятясь задом.
Кто с заднего двора заходит, тот может спутать, перепутать одно с другим, принять одно за другое, вход за выход и стать извращенцем. Поэтому надо ходить не огородами, заходить не с тылу, а спереди, с лица, перепрыгнув через голову идущего. Необходимо познавать другого лицом к лицу. Но передним образом можно так сблизиться, нарушив меру взгляда, что не разглядишь чужого лица. Так близость делает чужое своим, собирает разное в одно.
Таким путем мы возвращаемся к началу, а не к концу. Но теперь это уже не инстинкт, не только плотское и не столько плотское, телесное, но душевное познание, обогащенное признанием другого. Однако для этого признания необходимо прежде выделение себя из общего, уход в себя, чтобы изнутри себя увидеть все, как общее, установить взгляд на мир. Это невозможно сделать без трансцензуса, без того, чтобы перешагнуть через мир и посмотреть на него снаружи. Чем является "снаружи" для мира, как не взглядом изнутри, из самого себя?!
[justify] Но как можно признать другого без признания