Он подошел к ним вплотную и стал внимательно обозревать местные достопримечательности. Оглядевшись вокруг, он, наконец, обратил внимание на то, что творится у него под носом и уперся взглядом в насмешливый взгляд подруги Марии.
- Здрасти! - промямлил Иван.
- Именно его я видела во сне. - призналась подруга и сказала что-то на ухо Марии, от чего они обе прыснули от смеха.
- Знаешь, Иван, чем ты занимался во сне с Розой? - весело спросила его Мария.
- Чем еще я мог заниматься, как не обсуждением вопроса, сколько может уместиться мыслей в голове одного студента, - предположил Иван, подавляя в душе возникшее внезапно смущение.
- А, вот и не угадал. - промолвила Маша и добавила, пристально уставившись на него, - даю тебе еще одну попытку.
- Не знаю, что еще сказать, - выдавил из себя Иван, невольно чувствуя себя виноватым перед ней.
- А, ты попробуй! - скомандовала безжалостная Мария.
- Я занимался с Розой...
Он так и не решился сказать, чем занимался во сне с ее подругой из боязни навсегда потерять расположении Марии.
Повисла неловкая пауза.
- Ну, не мучай Ивана своими ревнивыми расспросами, - пришла ему на выручку Роза. - Хочешь я сама скажу вслух?
- Нет, не надо, - воскликнул, не сдержавшись, Иван.
- Ага. - вскричала Мария, как будто поймала его на чем-то постыдном. - Ты занимался с ней...
- Выпрямлением волос, - подсказала курчавая, как пудель, Роза.
- На чем? - уточнила свой вопрос Мария строгим голосом.
- На чем еще, как не на голове, - подыграла ей Роза. - В других местах у меня все гладко выбрито, - призналась она, выставляя напоказ свои стринги.
- Что за экзамен вы устроили мне на пляже? - возмутился Иван. - Вам мало сессии?
Ну-ну, остынь, - осадила его Мария, - лучше пойди искупайся или принеси нам холодной воды, а то мы совсем уже подгорели на солнце, - заметила она, выразительно поглядывая на Розу.
На что та ловко поддела ее вбок.
Иван обреченно пошел за напитками кляня себя за то, что «купился» на устроенный подругами спектакль. Когда он вернулся с напитками обратно, то они, не дождавшись его уже лениво качались, как чайки, на волнах.
Глава четырнадцатая. Система и метод
Нельзя сказать, что наш герой строил систему понятий. Для этого он был слишком молод. Тем не менее он мыслил систематически. За те немногие годы, когда он пробудился от животной спячки и стал мыслящим существом, сознающим самого себя и раскопавшем целую яму, если не пропасть между собственным внутренним Я и внешним миром, он поднабрался опыта в мысли. Ему было, что систематизировать, приводить в порядок. Имелось ввиду мысли, в идее некоторое смысловое содержание личной жизни.
Иван уже понимал, что указанное содержание мысли следует расставлять по смысловым местам, чтобы вышла цельная картина мира в сознании. Ему было необходимо привести свои мысли в логический порядок. Этот порядок он полагал в качестве порядка понятий, то есть, того, чем можно понимать, что существует, есть в мысли в качестве ее содержания. Ивану нужна была сетка, схема понятий, в которую он пытался поймать, уловить весь мир. Связующих звеном, центром сосредоточения мира в нем, в его сознании не могло не быть Я, которое пробудилось в нем.
Но как распределить, так сказать, дистрибутировать нормальным, функциональным, рабочим образом в самом себе весь этот концептуальный или интеллигибельный материал? Сам по себе он не сложится в ясную и полную, цельную картину мира и карту сознания, с помощью которой можно будет оптимально путешествовать по внешнему миру и найти себя в самом себе. Для осуществления задуманного требовался метод. Этот путь должен был привести его к знанию того, что "есть" не только он, как Я, что он уже знал, но "что" он и оно есть.
Иван был сторонником духовной зависимости между людьми. Он полагал творчество не только условием, но и целью своего развития и существования. Поэтому он бесплатно обменивался с людьми самим творчеством и его плодами. Иван жил по принципу: "От каждого по способностям, по творчеству, по труду и каждому опять же по труду" ибо для него всеобщий или духовный труд стал потребностью. Это был принцип не коммунизма, а гуманизма. Так, думал он, должны жить настоящие люди в далеком будущем. Но так он жил уже сейчас.
Но большинство людей были духовно отчуждены друг от друга. Мало того, они являются бездуховными, ибо их связывает не дух, а вещь. Связь между ними носит вещный характер. Они любят не людей, а вещи, и используют других людей и самих себя для удовлетворения прежде всего материальных потребностей. Даже в коммунистической утопии они представляются потребителями не только того, что есть, но и того, что хочется другим. По идее они могут потреблять лишь то, на что способны все в качестве рода, коммуны, коллектива. Что уж говорить о реальной, обычной, бытовой жизни с ее буржуазной ограниченностью, с тем, что хочет каждый для самого себя.
Что же хочет он сам? Неужели не то, что другой, взять того же его самого из другого измерения? В том то и дело, и смысл, что он хочет не то, что есть. Поэтому его нельзя съесть. Что же это? Нечто не материальное. Поэтому это не может дать ему не Света, не Таня и не Маша. Правда, они могут дать ему его самого, но в другом виде под соусом самих себя в качестве потомка. Но может ли это удовлетворить его?
Что же он понимает под тем, что называют любовью? Что дает понимание. Он ищет в них понимание, пытается найти признание, которого не может дать себе.
Может быть, это следует искать в детях, в учениках? Однако для этого нужно уже самому быть учителем, ясно и точно знать, что нужно себе. Конечно, нужна сама любовь. Она необходима, но недостаточна. Можно, конечно, ограничиться тем, что есть. Но что есть то? Бытие? Целиком? Нет, только частью. И ты есть, как часть от части, ведь есть и не-бытие.
Иван был равнодушен к знакам стоимости потому, что имел, как правило, дело с бесценным. Еще со школы Иван не любил получать оценки. Учился он хорошо, не плохо, но и не отлично. Не то что не уважал отличников, но относился к них скептически, ибо многие из них учились ради оценок. Те же из отличников, кто возносился учителями над массой учеников, вызывали у него неприязнь по причине, что им не стоило никакого труда само учение, что он полагал несправедливым.
Как это так, что одним дается без труда то, что вызывает затруднение у всех прочих? Вот таких зазнаек, адептов учения, знатоков, эрудитов, которые уже терялись в догадках относительно того, чего же они не знают.
Спросишь знатока о чем угодно, и он не задумываясь ответит тебе с полным сознанием дела, как если бы уродился таким. Многие восхищались эрудитами. Иван же считал это ерундой и не принимал их за посвященных, угодников, наперсников знания. Он и гениев не жаловал. Они не вызывали у него никакого преклонения. Сам он любил узнавать новое и уважал любителей знания, но никак не его избранников, которых называл софистами. Поэтому с недоверием относился к учителям, подозревая их в софистике.
Иван даже не доверял историям евангелистов, рассказывающим сказки про юного Иисуса, поражавшего в храме убеленных сединами книжников тем, что знает то, что знают они не из многолетнего опыта общения с книгами, а просто так, без всякой подготовки. Разумеется, думал он, это явное преувеличение, гипербола, необходимая в такого рода текстов, которое делает их такими, какими они и являются, - "священными текстами". Только с какой стати эти художественные, выдуманные истории он должен принимать на веру. Но все прочие люди как раз в это и верили. Иван думал, что они заслужили именно такую веру.
С другой стороны посмотреть, разве бывает другая вера у людей?! Они ее достойны!
Иван не был любителем суетной веры.
Повторюсь: разве бывает у людей другая? Казалось бы, должна быть и другая, если эта суетная. Но другой веры Иван не находил. Он искал ее, но не находил. Может быть, потому что она находила не на него, а на таких, которых считают избранными, уверенными в самих себе.
Иван же считал, ошибся, думал, что истинно верующий уверен не в себе и не в людском мнении, а в боге.
Возможно, он не придавал этому никакой цены, не приценивался, потому что наперед знал, что это только обман, иллюзия чувств, плод разыгравшегося воображения. Всякое очарование заслуживает разочарования.
Но зачем же заниматься уценкой ложных ценностей? Это возможно, если они не имеют постоянства, являются переменными, а не константами. Его не прельщала роль Ницше, показного оценщика, ложного друга ценностей.
У него не было потребности сомневаться во всем, как у Декарта, и подозревать, вроде Ницше, Маркса и Фрейда, то, что есть, в том, что не есть, что не все, что есть, есть на самом деле.
[justify] И дело тут не в том, что таким