– Марк, видишь, мы ждём с нетерпением твоего рассказа, – Мария глазами просто пожирала меня. – Мистического и жуткого. Чтобы иней между лопаток.
Пробую отшутиться.
– Это про чёрный-чёрный гроб на колёсиках? Если так, не хочу наводить на всех тоску.
– Не хочешь, не наводи, – строго сказал Виктор.
Прозвучал женский хор.
– Не наведёшь, Марк, начинай!
Увязаю неизбежно в зыбучих песках просьб.
– У меня были несколько иные планы.
– Интересно, какие? – вскинула шёлком бровей Мария.
Отвечаю, наклонив голову в её сторону:
– Предельно простые: провести вечер в приятной компании оперных певцов и знамениты режиссёров из солнечной Италии.
Кто-то поинтересовался, жуя мясо, полным ртом:
– Чем наша компания тебе неприятна?
Снова, как когда-то очень давно, в далёкой перспективе прошедших безвозвратно лет, будто в забытом сне почувствовал приближение чего-то непознанного и что навсегда останется неопознанным. Сродни одиночеству и тоске…
Событие третье
С заметным волнением Марк внезапно почувствовал, долгая дорога среди снежных сугробов, похожих на прибрежные дюны, в мартовской морозной ночи подходит к концу. Жуткие страхи от медленной езды прошли, когда «вахтовка» еле ползёт по обледенелой прорубленной в теле горы дороге и нависают слева угрюмыми разбойниками скалы с оползнями породы, а справа кривым ртом насмехается бездонное ущелье, особенно мрачное ночью; не так трясёт на ухабах и выбоины на относительно безопасных участках, помеченных попеременно красными и белыми отражающими свет лентами на низких бетонных столбах, почти не ощущаются; в салоне «вахтовки» висит тишина, не разбавленная приглушёнными разговорами попутчиков, большинство новички, как и Марк, едут в поте лица добывать хлеб свой, настроившись загодя на полугодовую работу без выходных в суровых северных условиях при низком морозе за пятьдесят градусов и шквальном ветре или при почти пятидесяти градусном пекле в окружении надоедливых комаров и оводов; восприятие новизны ощущений выветрилось, сошли восторги талыми весенними водами с аффектацией и в приоритете молчание, все устали настолько, – дорога, как известно, –утомляет, нет сил говорить; смотришь через тёмное окно, свет в салоне выключен водителем, чернотой и глубиной поражает ночное северное небо, по которому рассыпаны зёрна звёзд; луна полна и странным, незнакомым, отпугивающим и чужим освещением поливает снегом занесённые вершины горного кряжа Аллах-Юня и серебрит длинные и редкие, как павлиньи перья, отливающие перламутром облака.
Кто-то тихо сопит, упрятав лицо в воротник тёплой куртки; кое-кто грустно вздохнёт, будто сильно печалясь, и скажет горьким полушепотом, мол, сколько ещё трястись осталось; ему осипшим от дрёмы голосом ответят, дескать, друг, не спеши, твой хомут другой не наденет; кто-то важно добавит, солидно и веско говоря, по внутреннему хронометру судя, недолго осталось, примут с распростёртыми объятиями и после инструктажа отправят по рабочим местам и со смехом добавит: грузить детским совочком кузов самосвала; отзывается ещё один, уже хлебнувший лиха вахтового труда: кое-кому сильно повезёт, откомандируют на пару недель на дальний участок в тайгу, где посреди сопок отважные ребята геологи разбили палаточный городок и проводят геологические разработки. Есть и романтик, паренёк лет двадцати с виду, подался работать на север в надежде заработать на свадьбу и на новый дом в деревне. Он говорит: «Люблю новое. С детства люблю. В армию пошёл с радостью, чтобы как-то мир посмотреть. Понравилось сильно. Распорядок дня. Учёба, стрельбы. Отбой, подъём. Учебные тревоги и марш-бросок. Предложили остаться на сверхсрочную, контракт подписать. Подумал и отказался. Пропало ощущение новизны. Прапорщик Ермолов любил пофилософствовать, куря сигаретку: чем хорошо новое, оно всегда что-то пророчит. Вот и я еду за новизной, глядишь, и напророчит чего хорошего мне».
Заговорил хриплым басом динамик внутренней связи, плюясь словами и шипя, водитель предупредил, до места назначения осталось километров сорок, примерно полтора часа езды. Дорогу ремонтируют, и она не очень. За словом не лезущий в карман из новичков сострил: а до этого была ровная и гладкая, как рушник расстеленный!
Сон накатил на всех одновременно.
«Вахтовка» медленно, будто слепец-странник без сопровождающего бредущий наощупь, катила по дороге, постоянно пробуксовывая колёсами на обледенелых участках. Водитель взвинчено крыл всеми известными ругательствами и заправщика, залившего плохой бензин, и Дарью-диспетчера, подписавшую путёвку, и завгара, соблазнившего премией, и машину, проверенный во многих дорожных передрягах надёжный механизм и самого себя крыл по чём зря и продолжал крутить баранку.
За машиной на некотором удалении почти вровень с верхом будки салона летело мерцающее антрацитовым блеском облачко, напоминающее сверху огромную простыню с прорехами и развевающимися лохматыми краями. Накрыв будку салона, облако изменилось, в каждое окошко внутрь на людей смотрело нечто похожее на человеческое лицо с глубокими морщинами и узкими прорезями глаз. Затем облако снова приняло прежнюю форму. Поднялось над будкой. Сопроводило машину некоторое время и слилось длинной жутко мерцающей лентой в чёрный зев ущелья.
Событие четвёртое
Тяжёлый и тревожный сон овладел Марком. Нечто, незримо присутствующее в салоне «вахтовки», изводило и гнело. Дрёма вдруг ушла и, не раскрывая глаз, внезапно от дрожи покрывшись холодом, он увидел перед собой прозрачную фигуру старика-эвенка. И лицо его, и щуплое тело, и одежда из ветхих оленьих шкур казались качественно исполненным графическим рисунком. Видение старика неподвижно. С любопытством, присущим каждому, когда пройдёт первая волна испуга, Марк принялся рассматривать этого неожиданного гостя и увидел глубокие вертикальные морщины лица; бледно-серую дряблую кожу; узкий нос, широкие ноздри, острый подбородок с жидкими волосёнками редкой бороды; тонкие, застывшие чуть искривлённые губы; плотные щели глаз. В какой-то момент он понял, старик-эвенк также изучает его, рассматривает, как его только что он и Марк осознал, в минуту некоего прозрения, что их взгляды встретились. В эту же минуту в его голове зазвучал голос с сильно заметным акцентом, присущим всем аборигенам северных территорий, для кого русский язык является вторым; внутренний испуг и немедленное открытие: Ого! Да он телепат! «Зачем едешь навстречу гибели?» – «Чьей?» – в тон спрашивающему говорю Марк. – «Своей погибели», – лицо визитёра также монументально неподвижно, ни мускул не двинулся, ни бровь не пошевельнулась. Попытка возразить осталась не высказанной: образ старика сжался в тонкий шест с сучьями и раскрылся тотчас же в диораму зимнего северного пейзажа. Ни с того, ни с сего, Марк оказывается вовлечённым в просмотр ранее виденную катастрофу глазами старика. Зимняя тундра вскипает снежными, похожими на огромные клочья шерсти, объёмными взрывами. Проседает на месте выброса грунта почва. Из ям, пуская ртом и из отверстий на теле струи белого пара выползают похожие на скрюченные корни старых деревьев чёрные, глянцевые, длинные существа на десяти четырежды составных конечностях. Раскрывая жуткие пасти с острыми зубами в два ряда, существа нападают на обитателей раскинувшегося рядом стойбища оленеводов. Попадающихся им людей твари обдают паром и тела испаряются, остаётся лежать комом на земле источенная ветхостью меховая одежда. Искажённые криком рты оленеводов, перекошенные ужасом лица, скованные страхом ломанные движения людей. Жуткие существа на странных конечностях выползают из ям. Их количество растёт. Тундра меняет облик: несколько маленьких ям превращаются в одну большую и глубокую; глубокие чернеют мрачными провалами, откуда вверх летят комья грунта и струи белого пара. Вид дальних гор застилает антрацитовая мерцающая пелена и горы тают, исчезают, растворяются в воздухе, пока совсем не исчезнут. «Зачем едешь навстречу своей погибели? – слышит Марк и перед ним в воздухе появляется воскресшее изображение старика; он кивает в сторону попутчиков Марка: – Они уже не принадлежат себе. Их тела – куклы, набитые костями и мясом. Беги! Спасайся! Пока есть куда». Снова некая трансформация происходит с Марком и глазами старика он с содроганием видит своих спутников. Лица некоторых искажает мимика, им снятся сны, они ворочаются в креслах, ищут удобные позы. Но в какой-то момент тела напряглись, в салоне с потолка спустилась сетчатая прозрачная пелена, мерцающая жутким антрацитовым отливом, она опустилась на лица мужчин; лица начали искажаться, терять чёткие очертания. «Беги! Спасайся! Пока тебе разрешают».
[justify] Меняется картина сна. В распахнутой верхней демисезонной одежде Марк стоит на высоком земляном береговом обрыве. На самом краю, будто испытывая судьбу. Из-под босых ступней вниз скатываются мелкие камешки, тонкие струйки земли, слежавшаяся и высохшая трава. Сильный ветер толкает в спину. Норовит толкнуть вперёд. Марк яростно сопротивляется, с губ слетают слова брани, уносимые порывами ветра. Чувство бессилия перед ураганной мощью стихии исподтишка вползает в сознание. Под ним внизу чёрные угрюмые воды реки отражают низкое безрадостное небо, застывшие кручи облаков, сама вода стремительно, пенясь и взвиваясь тонкими прозрачными полотнищами, течёт вдаль, застеленную грозовыми тучами, которые по контуру
