С неба на наши головы с лютой неизбежностью обрушился дьявольский рой дождинок. Крича по-детски радостно и подбадривая друг друга дружной компанией мужчины и женщины бросились в летнюю кухню. Ища в ней укрытие от внезапно изменившей погоды. Кто-то окликнул меня, мол, давай поторапливайся. В ответ я прокричал, что для матросов дождь – это пыль и остался на улице. Вышел на середину двора. Запрокинул лицо. Подставил под дождинки и молча впитывал в себя аромат мокрой земли и запах дождя, теряя счёт времени, теряя себя, теряя ощущение пространства. Затем сказал: «Мне нравится запах дождя. Он такой же, как и на моей родине».
Холодная тень с севера накрыла меня.
Я находился в пустом командном зале перед пультом управления и по большому экрану наблюдал за друзьями. В медицинском отсеке под контролем Дем-Ида они занимали капсулы, где погрузятся в сон. Удивляясь профессиональным действиям каждого члена экспедиции, я усиленно думал, не упустили ли мы какой мелочи. Мысленно перебирал прошедшие приготовления. Подкопаться не нашёл к чему. Свою работу мы выполнили добросовестно. Об остальном думать не хотелось. Проследил, как Дем-Ид улёгся, помахал ему рукой и нажал рычаг, запускающий процедуру консервации. Капсулы и зал начали заполняться белым туманом. У меня было в запасе несколько времени для прощания с землёй, так понравившейся моему сердцу. Я подошёл к огромному окну. Окинул взором Лунную долину, пенниками которой мы оказались помимо своей воли. Изменения видны невооружённым глазом. Изменился ландшафт. Долина покрылась язвами провалов. Ранами трещин из которых извергается сизый пар. Мысленно попрощавшись, я направился…
Холодная тень с востока легла следом за северной.
Стуча от страха зубами, Наталья спросила: «Заработал телефон?» Пожимаю плечами: «Не уверен. Сигнала нет. Сейчас проверю». Нажимаю иконку с зелёной трубкой на экране телефона. Голос Руслана, испуганный и запыхавшийся: «Марк… Чёрт возьми, ты ге… Знаешь, что творится…» Серое небо окрасилось высоким пламенем взрыва. Видно хорошо снизу, там, где мы с Натальей. Взрывная волна прошла по верхушкам деревьев. Полетели вниз сломанные ветки и тонкие стволы у вершины. Наталья верещит от страха. Огненные языки жадно лижут небо и чёрно-смоляные клубы густого дыма разлетаются и ширятся по сторонам. Наталья кричит, тыча пальцем в сторону огня: «Это моя база… Бензохранилище взорвалось… Там же…» Кричу Руслану в трубку: «Жив-здоров? Не пострадал?» Наталья заворожённо стоит на месте и смотрит на пылающий небосвод. Руслан отвечает: «Слава богу, успел убежать… Ребят жалко… Видел, как полыхнуло?» – следом прозвучала отборная базарная брань. Трясу Наталью. Она приходит в себя: «Морковка, что делать бу-у-у…» Хватаю за руку и тяну за собой: «Спасаться! Бегом! Быстро!» Кладбищенская земля ходит ходуном под ногами. Пару раз проваливаюсь в расплавленный грунт, ноги сильно печёт жаром. Наталья следует за мной, закрыв глаза. Перепрыгиваю через образовавшиеся неширокие трещины, которые увеличиваются в ширине на глаз. Сизый пар перехватывает дыхание. Вонь в воздухе висит дикая. Наталья молодец, держится. Молчит и только растерянно смотрит по сторонам. В голове складывается нехорошая картина, будто это уже однажды происходило со мной. Не помню, выжил ли в тот раз… Оживает телефон: «Марк, это я …услан… бегу в …ативное здан… Марк… …ереда приказ… собираться та… Спеши!» Снова проваливаюсь в образовавшуюся яму. Уже по самую грудь. Наталья перелетает через меня и плюхается лицом в набежавшую лужицу талого снега. Попытки минимальны выбраться. Рыхлая почва сродни зыбучим пескам не спешит отпускать свою жертву. Крик отчаяния придаёт сил: «Морко-ов-ка-а… помоги…» Наталья рядом со мной медленно опускается в землю. Барахтается. Машет руками. Пытается за что-то зацепиться. Кричу, старясь перекричать грохот и свист пламени, по склону быстро течёт лава огненной жидкости, пожирая ненасытным чревом деревья и могильные кресты: «Не барахтайся, так быстрее засосёт», – кажется, Наталья услышала меня и с надеждой посмотрела, я же взял длинный шест, бывший некогда тонкой лиственницей, и протянул Наталье. Цепляясь грязными руками за ствол, она уверенно выбирается из ловушки. Лежим рядом. Обдавая жаром мимо льёт гудящее пламя, бензина и другого легковоспламеняющегося топлива в ведении Натальи было предостаточно. Лица печёт. Наталья грязными руками вцепилась в меня и плачет: «Морковка… Да что же это… Это со… со мной впервые…» Глажу её по голове, успокаиваю: «Впервые, Натали, всё в нашей жизни происходит когда-то впервые. И на этой планете мы тоже впервые: в первый и в последний раз…» Наталья всхлипывает более спокойно: «Ты как этот… как его… Философ…»
Тень с юга пожрала восточную тень.
Бег с препятствиями продолжился. Мало того, что стараемся не угодить во внезапно возникающие трещины и разрыхленные почвенные углубления, так ещё сверху падают раскалённые камни. Кладбище, думаю, вот оно как вышло, мысли не траурные, хотя и не весёлые, вот такая у нас прекрасная получилась прогулка по кладбищу. Говорю про себя. Услышь сии слова Наталья, наверняка, поднимет шум и крик. Это лишнее. Нужно собраться. Почему-то кажется, кладбище никогда не окончится. Раньше оно представлялось, да и с высоты площадки прекрасно было видно, территориально оно не больше одной трети футбольного поля. Сейчас же ему конца и края не видать. Могилы, могилы, кресты, пирамидки, камни с нанесёнными рисунками и выбитыми неизвестными символами. Из трещин вместе с паром лезут чудовищные твари, которым и слова приличного не подобрать, кроме обсценного. Почва вся кажется рыхлой. Бежать тяжело. Приходится вытаскивать ноги, проваливающиеся почти по колено. Наталья сбиваясь, спрашивает: «Морковка… Когда это кончится… Хочу домой… К маме и сыну…» Пламя развернулось и теперь льётся вместе с жидкостью почти попятам. Затылок вот-вот воспламенится. Отвечаю ей: «Тоже хочу домой… осталось немного… Вижу огни… Там наше спасение…» Наталья хнычет и пытается вырвать руку: «Я не верю тебе, Морковка… Ты врёшь… Мы погибнем в этом аду…» Натыкаюсь на невидимый барьер. Наталья бьётся головой мне в спину. Треск и шум стихают за нами. Бушующее пламя останавливается в полуметре от нас. Спина дымится. Тело пробирает дрожь. Говорю не своим, чужим голосом: «В самую глухую полночь, когда только один рог уходящего за горизонт месяца вонзится в небо, как огромный кабаний клык, а другой – воткнётся в вершину самой высокой горы и когда из её трещин и щелей забьют ручьи, алым цветом и терпким запахом напоминая свежую…»
Тень запада растворила в себе тень южную.
Я и Наталья среди возникшей пустоты услышали мелодичный напев.
Приятный юный женский голосок старательно выводил незатейливую мелодию и пел на незнакомом языке. Кто-то скрытно вторил ей на дудке. Переводя дыхание останавливаемся на входе. Выскакивает в фоей Середа и орёт не своим голосом: «Чё застыли женами Лота? Бегом наверх! Лепила, чёрт тебя возьми, руки в ноги и дуй на второй этаж!» Наталья потрясена и стоит ничего не понимая. Я в едком дыму и пыли рассмотрел дока Габышева. Белый халат, белая шапочка на голове, на груди стетоскоп. Он отрицательно машет головой. «Я не верю в иудейского бога, точно также как не верю в якутских языческих богов, товарищ жандарм. Соответственно, спасения в них искать не буду». Середа сплюнул от злости и проводил Дока до кабинета. «Ну и катись колбаской! Дебил…» Потом посмотрел на меня: «Ну ты-то, ты-то чего застыл со своей кралей… Бегом в актовый зал… На второй этаж… Заставляете ждать, господин ловелас. Ксения Кирилловна вся испереживалась…» Раздался сильный взрыв. Почва пришла в движение. Шевельнулось здание. По стенам поползли трещины. С потолка и со стен посыпалась мелкая белёсая пыль и небольшие фрагменты штукатурки. Лестница танцует под ногами. Мы с Натальей и Середой взлетаем каким-то неведомым чудом на второй этаж. По коридору, пол которого выгибается досками, добираемся до актового зала. Возле стен стоят кучками выжившие счастливчики, мужчины и женщины. Не больше двадцати человек. Кричу: «Хотите спастись? Взяться всем за руки и встать в круг посреди зала». Мебель растаскиваем по сторонам. Слышу нервный смешок: «Танцевать будем, что ли?» Доски пола трещат. Выгибаются. Будто снизу кто-то старается выдавить их. Через щели между досок протискиваются узкие прозрачно-серые щупальца. Выгибается пузырём потолок. Пузыри идут по стенам. По ним, как по Моисеевым скрижалям со стёртыми письменами, появляются дыры, обнажая кирпичную кладку. То в одном месте на стене, то в другом появляется очертание азиатского женского лица. Губы движутся. По помещению со свистом проносится ветер. Лицо проявляется на потолке и по стенам медленно начинают течь серые влажные потёки с отвратительным запахом смерти.
Держимся за руки. Ксения и Наталья по обе стороны от меня. Остальные последовали нашему примеру. Говорю: «В таких ситуациях наши предки спасались молитвами. Кто-нибудь знает молитвы? Не молчите. Дорога каждая минута. Жизнь не фигурально, реально – висит на волоске. Ну же!» Никто не отвечает. Переглядываются, стараясь удержать равновесие. Лица перепуганы и бледны. Сова обращаюсь ко всем: «Ну хотя бы «Отче наш», хотя начало хоть кто-то обязан знать… В церкви дома все ходите…» Снова тишина. Ксения и Наталья отрицательно машут головами, в глазах страх и помноженный на тысячу страх. На помощь приходит Середа: «Товарищи… Напрягитесь… Вспомните…» Раздаётся чей-то голос: «Марк сам почему молчит?» Все обращают на меня взгляды. Читается вопрос: «Ты-то сам знаешь самую главную молитву?» Говорю: «Я католик, молитву эту знаю с детства. И от зубов она должна отскакивать». Кто-то умничает в эту трагическую минуту: «Вот пусть и отскочит». Ксения и Наталья пожимают мне руки. Середа с надеждой смотрит на меня. Говорю: «Хорошо. Я знаю её на польском». Середа едва не кипит: «Марк, читай уже!» набираю воздуху в грудь: «Я произношу предложение, вы повторяете вслед за мной. Согласны?» Середа взрывается: «Согласны! Начинай!» Мысленно обращаюсь к богу за помощью и произношу: «Ojcze nasz, któryś jest w niebie…»
Эпилог
[justify] Тысячи картин, встающих из прошлого – это наши воспоминания. Поцелуи под дождём, прогулки под луной, долгие интимные беседы, клятвенные
