Каким образом получить за свою фикцию как можно больше бабла на книжном рынке? Вот что занимает ум современного писателя. Успех является смыслом его литературного занятия. От него он получает максимальное удовольствие. Писатель может его получить, только если будет иметь массового читателя в виду. Чтобы иметь в виду такого читателя, надо научиться быть им, знать то, что ему нужно, предугадывать его желания, обращая их мнимую ценность в реальную цену. Ловкость, умение писателя быть популярным зависит от его способности делать деньги из фикции, то есть, из того, чего нет, из ничто, то, что только и есть в иллюзорном сознании потребителя - нет, не фантазии, а средства обмена, перевода, конвертации из пустого (фикции) в порожнее, в деньги. Такова власть фикций над душами и карманами, кошельками людей. Эти фикции для обывателей, то есть, обычных людей, народа, публики являются идеями, которыми они сами морочат себе голову. Писатели здесь играют роль слуг, поставщиков, работников бесперебойной доставки на дом, в мнимое, ложное сознание фиктивного образа существования в мире бабла.
Так в чем же заключается смысл массовой литературы и культуры? Именно в фикции, в том чего нет и никогда не будет. Это просто фантастика, правда, не научная. Значение же того, за чем люди идут на книжный рынок, как читатели, состоит в том, чтобы обменяться информацией, которая становится капиталом в цифре, то есть, тем же самым баблом, что и требовалось доказать пифагорейцам, что вещи числам подобны. Смысл всегда идеальный, в данном случае, идиллический, а значение реальное, материальное, сдельное.
Сколько я не открывал художественных книг, написанных авторами с советских времен, не находил там ничего, кроме пустых слов да бумаги. Единственно, что пишут полезного современные авторы, так это информацию. Но эта информация не для размышления, а для перевода в нее же. От такого кругового обращения информации, когда средство обращения становится собственным содержанием, средством сообщения и самим сообщением и появляется цифровой капитал. Чем не коммунизм капитала, как знака, в котором уже не труд, а соц-общение стало продуктом обмена. Сообщение ради общения и общение ради сообщения. Здесь уже нет эксклюзивного человека, но есть человек-инклюзив, коллектив, человек в общем, вообще. Так человек становится абстрактным, превращается в абстракцию, в фикцию.
От фикции к акции и реакции. Как сделать то, чего еще нет, тем, что уже есть?
Ничто и что. Есть немыслимое. Или все можно помыслить. Нет же. Но немыслимое может быть в мысли? Может. Как мысль? Да, как мысль, но в форме не-мысли. Есть форма мысли. Это идея. Но что такое форма не-мысли? Чувство. Нет, не чувство, но нечто сверхчувственное, правда, не мысль. Тогда что? Сверхчувственное. Доступно ли оно чувству? Доступно вере. Неужели в это, немыслимое, можно только верить? Когда люди верят? Тогда, когда не видят, не слышат, не чувствуют и не знают. Остается думать или верить. Но думать трудно. Верить же легко. Вера доступна всем. Следует только решиться на это. Нужна воля. Вольному воля. Еще легче быть безвольным. Плыть по течению, руководствоваться инстинктом, чтобы все было само собой.
Размышление и рассуждение. Необычное и обычай. Привычка. Размышление - это вроде размешивание мысли. Но смешивая мысли, можно смешаться самому, сбиться с мысли, упустить ее, будучи увлеченным другой мыслью или другим, например, чувством смущения или смеха от смешения.
Книги. Захожу в большой книжный магазин. И вижу книги, книги, книги. Спрашиваю себя про себя: где же мои книги? И себе же отвечаю: купишь - будут твои. Но зачем мне столько? Мне нужны мои книги. Здесь таких нет. Почему? Потому что их нельзя продать. Они не продаются. Почему же другие книги, других авторов продаются. Ответ простой: их читают; они пользуются читательским спросом. У меня вышел роман с текстом, но не вышел роман с читателем. Ну, что с ним поделаешь? Не хочет читать меня даже бесплатно. Я понимаю его, - мудрено пишу.
Чтобы прочитать меня, следует самому думать, и мне тоже. Современный читатель не привык к этому. Кто же привыкнет?! К этому, к мысли привыкнуть нельзя. Это вам не инстинкт, не культ, не символ веры, не внушение власти, так сказать, идеология, не тест на знание инфы.
Заповеди. Заповеди касаются того, что следует делать и чего не следует. Не следует по уму или по вере? Разумеется, по вере, если заповеди религиозные, церковные. С такой, заповедной верой дружит разум, находится с ней в согласии, в истине, в гармонии согласно вероучению.
Конечно, при условии, что вера истинная. Она истинная, если верная. Здесь, в религии, истинность есть верность. Тогда истинность есть достоверность, то есть, истинность, например, знания достойна, удостоена веры.
Но когда, следуя из этого положения (утверждения, тезиса), мы скажем, что истине знания можно верить, доверять, смысл уже изменится так, что из истины будет следовать вера.
В результате случится превращение или обращение богословской импликации "если верю, то знаю или разумею, понимаю" в импликацию философскую "если знаю, разумею, понимаю, то верю", то есть, вера с и знание, вера и разум поменяются местами. Так то, что было первичным станет вторичны, а то, что было вторичным, станет, напротив, вторичным. Это не тот случай, когда от перестановки слагаемых, сумма, вывод не поменяется.
И все же то, что действует в согласии веры с знанием, так ли действует в отношении веры и разума? Так, если знать - значит разуметь. Но разуметь можно не зная, если разум является причиной знания, если из разума следует знание. Ты заранее не знаешь, когда мыслишь. Узнаешь только, если домыслишь. Но здесь есть опасность допустить домысел и получить вымысел, который расходится с истиной. Вымысел или ложь не гоже делать предметом веры, им доверять.
Или взять заповедь: "не убий".
Быть Толстым. Толстой был писателем, барином, графом, состоятельным и семейным человеком. Мне интересен его духовный путь в жизни, мысли Толстого, его взаимоотношения с людьми мысли, духа и близкими.
Почему близкие люди так и не поняли Льва Николаевича до самой последней минуты его жизни ввиду его одиночества среди них, - жены, детей, - вынужденного бежать от своей семьи, из родного дома и умереть на дальнем железнодорожном полустанке в пути. Он не знал, куда еще деться в этом отчужденном мире, в котором он был одинок и никому не нужен таким, каким он был, а не таким каким представлялся в глазах близких и дальних людей, каким он хотел казаться. Это страшная трагедия не для отвлеченного мыслителя или мистика не от мира, а для человека сего мира, имманентного ему. Что было не так в жизни, в судьбе Толстого, что те, у кого он искал понимания, никак не хотели, да и не могли его понять.
Речь идет не о поклонниках его таланта писателя, не о последователях его сомнительного учения о непротивлению злу насилием, так называемых "толстовцах" и, наконец, не о культурной публике и самодержавной власти российского императора с сонмом чиновников и клерикалов (клириков), отлучивших его от себя, от "матери церкви", но о его близких, жене и детях. Странное дело. Ведь он так заботился о теле и душевном расположении членов своего семейства, отцом которого он был, домохозяин, имманентист. Поделом ему, - заслужил. Не обременяй свою душу чужими заботами - не дождешься черной неблагодарности от людей. Им все мало. Не поймут-с. Живи духом подальше от людей. Это понял Лев Толстой слишком поздно и получил по заслугам. Что уж на старости бегать от мира, в который он вложил всего себя без остатка и получил в ответ кукиш.
Ну, не нужны ему гонорары и почести, мирская слава популярного писателя, известного человека, у которого любой хотел спросить не то, что он думает, а то, как тому жить и не тужить. Ему требовалось лишь понимание. Но где его взять среди подобных же ему имманентистов, натуралистов жизни. Корыто натуры одно, а желающих поживиться отрубями много. Правы "народные дарвинисты". Что от людей еще ждать? Попы советуют заняться духовной жизнью. Покаяться и исправиться. В таком случае они поймут тебя. Их понимание есть признание удовлетворительности внушения. Они добились своего. Таковы и власти земные, материальные. Не на того напали, чтобы Толстой смирился.
Одно дело смирение перед богом и совсем другое перед людьми. Можно смириться, если поймут. Это бог все понимает. Люди - нет. Поэтому и не приняли Льва Толстого. Объявили самодуром. В народе говорили: "Чудит барин". Зачем нам помогает? Какой от этого прок, если все равно остается барином, "ряженным крестьянином", вроде славянофила или "почвенника", уже в роли моралиста-проповедника, упростившего религию до буквальной морали: "как говоришь - так и делай". Говоришь: "не убий". Твори добро в ответ на зло, уклоняйся от насилия. Ведь насильно мил не будешь. Любят, когда не понимают. Не понимают - значит, не любят.
Близкие Толстого не понимали его. Если понимать - это видеть, то они в упор его не видели, поэтому и не ведали, не знали, не понимали. Но делали вид, что видели, видели, что хотели видеть, - задом наперед. Они повернулись к нему задом. Но он не хотел иметь в виду их зад. Он желал быть с ними лицом к лицу.
Акцент. Есть акцент. И он есть у любого. Нет акцента только у робота. У живого существа он есть, ибо ему, существу, важно ставить на чем-годно акцент и прежде всего на "ком". Естественно, на себе, на милом.
[justify] Жить или не жить. Само собой, рано или поздно разумное существо ставит перед собой вопрос: "Имеет ли смысл жить?" Ответ приходит сам собой: "Не имеет". Что же его останавливает от рокового шага - добровольного ухода из жизни? Только то, что самоубийство еще более бессмысленно, чем жить дальше. Наиболее
