Кстати, понятием может выступать и образ, если речь идет не о знании, а о переживании, аффекте, который не представляется, а действует на человека. Когда до человека доходит объект, он чувствует его, тогда он так или иначе представляет его в виде образа. Но понятие больше чем представление. Одно дело, человек в образе персонажа, как артист, актер, который действует телом на сцене на зрителя, играя роль и разыгрывая зрителя.
И совсем другое дело, мыслитель, который понимает то, что мыслит. Это понимание действительно, действует на него и поэтому является само-пониманием. Посредством мыслимого он понимает себя. Чем? Осмысленным, подвластным смыслу в мысли. Внутреннее действие сознания, когда оно само становится предметом, созерцательно.
В искусстве, в той же литературе художник, в данном случае, писатель, как художник слова, который из-ображает то, что пишет, пользуется художественным, литературным образом, чтобы воздействовать на читателя, подействовать на его сознание, восприятие, наконец, на воображение, чтобы тот вообразил, примерил образ на себя, пережил то, что пережил, почувствовал, ощутил сам писатель, как автор.
В философии мыслитель пользуется мыслью, чтобы осмыслить немыслимое.
В науке ученый исследователь пользуется мыслью, чтобы объяснить это немыслимое.
Писатель описывает, изображает немыслимое в виде образа. Он изображает, приукрашает его безобразие, чтобы читатель вообразил.
Философ понимает немыслимое через мыслимое понятием. В мысли немыслимое осмысляется, становится понятным, конечно, не все, но только частью. Этой частью становится сам мыслитель через мысль. Он становится частью немыслимого уже для читателя, если оставил после себя свои мысли в качестве слов, в которых они фигурируют в виде смыслов. Таким читателем может быть любознательный ученый, который исследует слова мыслителя в качестве фактов, пробуя, испытывая их в опыте чтения, интерпретируя их в терминах для объяснения другим ученым или в представлениях, в картинках обучаемым для образования, а любопытным, народу, публике для просвещения.
Ученый объясняет немыслимое, доказывает его изобретенными для этого словами, терминами, узнает ими немыслимое, знает абстрактно, чтобы говорить точно, конкретно представляя в фактах.
Есть еще учитель, который переводит термины в общеупотребительные слова ученикам для наглядности восприятия, усвоения и признания. В этом случае работает не смысл слова, мысль в слове, а значение слова, тень мысли, которое она, как немыслимое публикой, наводит на ее плетень, то есть, сознание. В данном случае ученый является посредником в разговоре мыслителя с народом, как литературный критик выступает посредником в общении писателя с читателем. И тот, и другой посредник есть толкователь того, что имеет в виду и мыслитель, и писатель в качестве автора. Только мыслитель прямо работает с мыслью словом, а писатель работает со словом, имея мысль в запасе на уме ради умело обращения с ним (со словом).
Конечно, народ, читатели могут сами заняться толкованием. Но для этого надо самим знать и мыслить, хотя бы подумать, чтобы сделать немыслимое потенциально мыслимым, а не только представленным в качестве фантазии, разыгранной и уже сыгранной актером с помощью режиссера-постановщика и драматурга-сценариста на сцене, объясненной ученым в лаборатории, преподнесенной в образе мнения или картины, карты, схемы ориентирования учителем-преподавателем в учебной аудитории.
Религия и магия. Религия пользуется магией, колдовством, как тайной, в таинствах, в религиозных ритуалах.
Правда, профессиональные верующие, как служители культа или церкви, священники делают вид, что таинства -это совсем не магические обряды. Да, это обряды, но не магические, а церковные. Церковь для них есть столп, установка самого бога, а не бесов, коим поклоняются маги, творящие магию, колдовство. Само их поклонение в представлении церковников есть колдовство.
Священники же служат богу. Их служение богу есть не магия магов, но чудо бога. И в этом качестве церковные службы, требы, обряды есть тайна, таинство, доступное только вере, а не праздному или вредному любопытству неверующих магов и чародеев в образе ученых.
Отчасти они правы. В чем? В том, что в мире тайны нельзя обойтись без путеводителя. Таким путеводителем для них служит вера, которая идет от самого бога, ведь они веруют в него. Это бог веры, а не демон воображения, как у магов. То есть, бог для верующих есть только бог веры. Он из веры берется. Верующие говорят, что вера дается богом в качестве дара. Какие они хитрые. Значит, бог из веры, а вера из бога. Интересно получается. Но это парадокс. Они говорят в ответ: это у вас парадокс, а у нас нет никакого парадокса. Вера от бога, а не бог от веры. Вот почему есть то, что воистину есть у верующих. Это бог.
Но зададим вопрос: Есть ли бог помимо веры? Как может быть то, что является, без явления? Это скажут верующие. Хорошо, вера есть явление верующему. Поэтому ему не нужно видеть бога помимо веры, ибо вера и есть видение невидимого. Следовательно, бог есть помимо веры. Ведь он сам в себя не верит. Это верующие верят в него. Он себя знает. Знают ли верующие бога. Они знают бога не по мере знания, а по мере веры. Эта мера и есть разум. В данном, в церковном, религиозном смысле разум есть в вере. Но есть ли вера в мере, в границах разума? Над этим ломал свою голову, мыслил Кант.
Конечно, можно упростить проблему и сказать, что вера в границах разума – это достоверность знания, то есть, то, что оно достойно веры в том смысле, что можно быть уверенным в нем. В таком случае выходит установка, принятая в науке: «знаю, чтобы верить». В философском контексте она переформулируется в следующий принцип: «понимаю, чтобы верить» или «имею понятие для уверенности».
В магии же соответственно действует принцип: «воображаю, чтобы знать», если в магии мы ищем религию, или принцип» «воображаю, чтобы знать», если мы находим в ней науку.
Религия же, естественно, полагается на веру в знании согласно принципу: «верю, чтобы знать». Богословие уточняет его так: «верю, чтобы понимать», ибо оно использует философию в качестве своей служанки, средства, метода (диалектики, как школы логики, формы логики) как царица, власть или догма (приказ, директива, декрет, внушение) системы. Она приносит метод в жертву системе, заключает его в свою клетку. В таком случае религиозная вера становится догмой учения в качестве вероучения.
И все же, как в действительности соотносятся друг с другом, с одной стороны, вера с фантазией, а с другой, вера с мыслью? Отношение между верой и знанием более-менее понятно. Мы верим, когда не видим и не знаем. Мы не видим и не знаем, что с нами будет дальше во времени. Есть там нам место? Что нам остается делать в такой ситуации? Разумеется, фантазировать. Она в нашей власти. Вот мы и воображаем то, чего нет. Нет в настоящем. Но оно может быть в будущем. Что может случиться? То, что еще не случилось. Что не случилось? Наша гибель. Об этом мы думаем, как о той возможности, которая может осуществиться в будущем, если мы упустим свой шанс. Но мы надеемся, что это не случится с нами?
Почему? Потому что мы знаем, что все или многое повторяется. И мы повторимся, как это уже было прежде. Мы не умрем. Ведь повторение рождает привычку, а привычка - это вторая натура; она, вроде нашего естества, как закон для природы. Это с другим может случится, но никак не со мной.
Мы верим в это, вопреки здравому смыслу, нашему знанию того, что другие люди умирают, а мы тоже люди. Следовательно, и мы тоже смертны.
И вот тогда начинает работать наша фантазия, которая расписывает нам, как мы будем хорошо жить в будущем. Мы верим в то, что было и воображаем, надеясь, на то, что будет в будущем, вопреки тому, что мы думаем и знаем.
Мы считаем, что можем воздействовать на невидимое и неведомое будущее невидимым и неведомым образом, таинственным образом. И начинаем считать, заниматься счетом, полагать, что счет, числа имеют власть над миром вещей, над будущим и колдуем над ними, гадаем: будет - не будит. Так гадание, магия становится тем чудом, которое делает бывшее не бывшим, то, что уже было, тем, что еще будет, делает необратимое обратимым, вопреки закону времени, вечным.
Есть продуктивная способность воображения. Она произвольна. Непроизвольна интуиция. Она, вроде веры, есть помощь свыше. Фантазия, мечта, как и мысль, субъективна. Но вот интуиция объективна, непроизвольна, судьбоносна. Нас интересует в данном случае не чувственная интуиция, которая подсказывает нам, что есть и будет благодаря опыту и не интеллектуальная интуиция, благодаря которой мы знаем то, чего не можем не знать.
Знать «что»? То, что есть в нас до опыта, с чем мы родились. Речь идет о втором рождении, о рождении свыше. Это рождение не в плоти, доставшейся нам натуральным, естественным образом от родителей, а в духе, в свободе, данной нам свыше, сверхъестественным или чудесным образом, данной богом непосредственно, через самих себя.
И вот здесь интеллектуальная интуиция неведомым образом становится мистической интуицией. Мы через себя обращаемся к тому, кто наводит нас на мысль. Тут, в мире тайн, путеводителем становится уже идея. Она есть та граница, которая разделяет нас с иным миром. Но выходя на нее в мысли, мы отделяемся и от нашего мира тоже. Достаточно сделать шаг, перешагнуть незримую грань между мирами, мы окажемся либо в ином мире, либо в мире иллюзий. Люди неверующие полагают иной мир миром иллюзий. Конечно, можно фантазировать, мечтать, здраво сомневаясь в том, что мечта - это реальность. Но того, кто принимает мечту за реальность, того они считают человеком безрассудным, безумным, зашедшим за черту ума.
[justify] В данном случае ум является границей между
