Жизнь автора коротка в теле, но вечно в слове, как в его творении. Во всяком случае она имеет смысл и в этом качестве переживет его. Она будет жить в душе, на уме читателя. Там смысл вновь обратится мыслью, если читатель додумается до понимания автора. Сначала задумается, почувствует его присутствие, что значит, какое значение оно имеет для него. И какое? Важное. И только тогда начнет понимать автора, то, что тот вложил в слова, какой смысл.
Чувствует мысль, кто думает, способен задуматься. Мыслит тот, кому открывается дух, является идея.
Любовь к мысли. Любить мысль - как минимум, а вот любовь к идее - это максимум в мышлении или разумении, уже как чувстве. Только разум есть не конечное чувство, которое нам привычно, как людям, существам душевным, а бесконечное. Не у нас в природе располагать бесконечными чувствами, что свойственно духовным существам, ангелам.
У нас природа не духовная, а материальная, ограниченная миром тел, физической, натуральной реальностью, которую мы дополняем в работе реальностью искусственной, культурной и технической. Поэтому духовная реальность является для нас сверхъестественной, чудесной. Тогда как мы живем в мире необходимости, где действуют законы природы. Отклонение от них возможны случайно, да и то потому, что законов много и они не все согласны друг с другом. Поэтому у на есть некоторая доля свободы, возможность без чего-то обойтись. В результате мы может что-то сделать сами, например, подумать и помыслить.
Возможность мыслить - это чудо, дар, которым нас одаряет бог в качестве духа являясь нам в качестве идеи. Таким образом мы можем, вольны подумать и даже помыслить о нем.
Любовь есть дар. Таким даром является любовь к мысли. Мы любим то, чего хотим. Желаем то, чего нам не хватает, в чем испытываем недостаток. Это дар потому, что его нельзя заслужить и заработать. Правда, таким путем можно развить то, что уже есть, как дар. Например, есть дар разума, в таком случае можно поупражняться в разуме и, в конце концов, научиться на своем примере, а не подражая другому, вроде учителя, думать. С мышлением еще труднее, сложнее. В принципе, мыслить не только научить, но и научиться нельзя.
Мыслителями не становятся, а рождаются. Конечно, не в полном смысле слова, а в потенции, в тенденции. Вот думать можно научиться у других. Но научить нельзя, как например, считать, читать, писать. У кого же можно научиться думать? Разумеется, у мыслителя. Он сам не научит тебя думать. Этому следует научиться самому, но у него, внимательно следя за тем, как он говорит в беседе с тобой, или что он написал в книге. Причем далеко не всегда он говорит или пишет то, что замыслил, о чем, что и как он мыслит.
Обычным людям свойственна любовь не к мысли, а тем более к идее, но к знанию. Ведь люди - существа любопытные. Поэтому многие люди могут стать учеными- естествоиспытателями. Меньше людей могут быть гуманитариями. Людям больше нравиться пытать других, чем самих себя испытывать. У людей природа стоит на первом месте, культура на втором, а мысль на последнем месте. Поэтому они думают только тогда, когда не могут не думать, то есть, в случае крайней необходимости.
Мыслить же почти ни разу в жизни не случается. Редко когда бывают в жизни чудеса, происходит нечто сверхъестественное, - может быть, лишь случайно. Ведь жизнь человеческая материальная, тем более в настоящее время тотального материализма, сплошного баблоизма. Достаточно посмотреть на инфантильных мажоров в пестрых одежда. Это и есть настоящая молодежь. Вылитые агрессивные и тупые зомби. Кто не злобен, нахален, тот туп, как пробка. Двух слов связать не может, зато топает, как слон, и говорит, смеется громко, чтобы привлечь внимание дикой публики к своей ничтожной персоне.
Это особенно бросается в глаза в мегаполисе, где собирается и ошивается, слоняется всякая шваль со всего света. Ну, как же, люди хотят посмотреть на таких же существ, как и они, и себя показать, на что они способны. Действительно они способны на многое такое, чего и "не снилось нашим мудрецам". Что же это такое? Немыслимое, всякие глупости.
Одним словом, жить в мегаполисе - это быть в большой, толстой и вонючей ж... Как будто в другом месте лучше. Известное дело, свинья всегда найдет грязь. Это справедливо и для критика цивилизации. Ну, что такого, - и самокритике есть место.
Толстой и Достоевский. Толстой был человек необыкновенный. Достоевский был человек, как человек, как все. Только необыкновенной была его судьба, история каторжника. Каторга сломала его обыкновенность. Необыкновенность судьбы угнетала Достоевского. Писательское ремесло (перо), в котором Достоевский преуспел в силу дара подражания (он чувствовал себя на своем месте в шкуре, в роли любого персонажа своих сочинений, каким бы ничтожным он не был, но героем), стало для него тем спасительным кругом, вернее, тем ломом, которым он смог оборониться от лома жизни. Она так и не смогла его уломать и обломать. Достоевского сделали популярным человеком необыкновенные сочинения.
Другое дело, Толстой. Тот сам был необыкновенным человеком. И от его необыкновенности страдали все близкие ему люди, которые были самые обыкновенные. Их он изображал в своих произведениях и наказывал. В жизни он наказывал больше себя, чем других. Толстой прятал свою необыкновенность за образа своих обычных героев.
В чем писатели были похожи друг на друга, так это в том, что были окружены заурядными людьми, которые, естественно, не понимали ни их творчества, ни их самих. Понимали ли они, эти российские писатели, сами себя? Трудно сказать. Вероятно, Достоевский понимал и объяснял необычность своей судьбы удивительными сочинениями. Это же надо столько напридумать. И понятно, для чего. Для того, чтобы изжить из себя опыт криминальной, подпольной жизни, к которому он так пристрастился на каторге, что уже после никак не мог закрыть глаза на то, что ему открылось внутри него самого.
Толстой в свой черед окончательно понял, кто он такой, когда естественно, не как Достоевский, подошел к тому возрасту, когда к нему пришло сознание, что жизнь в основном уже прожита и осталось только время ее дожить, а он так и не понял, кто он такой и зачем ему жить? Может и не надо вовсе? Это размышление привело его к мысли, что он сходит с ума от страха встречи со смертью. Это состояние предварительной встречи с собственной смертью литературоведы окрестили "арзамасским ужасом" Льва Толстого.
Толстой лично переживал свое существование про себя. То, что Толстой пережил, он и описал. Поэтому его можно назвать экзистенциальным писателем, склонным к углубленной рефлексии. Дело даже не в рефлексии, а в углублении в себя. От чего там можно отразиться? Есть ли там, вообще, что-то или кто-то?
Достоевский не уходил вглубь себя, как Толстой, он созерцал то, что сходило с него, как с горы снега, лавина слов. Этакая былинная, сказочная голова у дороги. Ей видно, куда пойти путнику, чтобы в пути не потерять коня или свою голову. Так куда свернуть, что выбрать, если нужно выбирать. Выбирать же следует меньшее из зол, то есть, выбрать коня, чтобы остаться с головой, живым. Без головы, без ума, в безумии что за жизнь?!
От того герои Достоевского и пускаются во все тяжкие, бегут впереди поезда, бросаются в омут с головой, витают в облаках, дабы облагодетельствовать все человечество. Короче говоря, ведут себя очень странно, заставляя читателя усомниться в способности понять себя. Вот читатель и ломает себе голову над тем, что на самом деле имел в виду автор, когда описал скандальное преступление.
Вот читателю невольно приходится искать мотив, включаться в игру воображения автора с целью свести концы с концами сюжета произведения и поставить жирную точку в конце уже не повествования, за которое отвечает сам автор, а того, зачем он, вообще, читал его и переживал за судьбу героев сочинения. Какой есть смысл в том, что он читал.
Обыкновенно читатель, прочитав книгу, закрывает ее и тут же забывает начисто о том, что прежде его трогало, когда он следовал за словом автора, как охотник за дичью. Не так бывает с читателем произведений Толстого и особенно Достоевского. Ведь они писали не столько для развлечения себя, как читателя, сколько для собственного изучения. В итоге они заразили его вибрионом самопознания. И пока читатель не переболеет этим познанием, не узнает себя, он не бросит на произвол судьбы то, что двигало пером автора, что заводило героев в тупик повествования. Сам читатель творений русских писателей начитает ставить себя под вопрос и решать, что есть он сам и есть ли в его никчемной жизни хоть какой-то спасительный смысл.
Но это делает только тот читатель наших классиков литературы, который готов "идти на бой с целым морем бед" и им спешит оказать достойное сопротивление".
Вопрос заключается лишь в том, кто он, этот читатель, что за человек? Или это массовый читатель, достойный лишь того, чтобы "жевать жвачку и глотать попкорн"? Именно о нем я вспоминаю, посещая уже в какой раз книжный магазин, до отказа забитый макулатурой. Кто такие эти люди, нет, не их читатели, а авторы, которые так безобразно наследили в этой культуре, заставили бедных читателей разгребать завалы собственного дерьма.
Доколе вы, работники искусства, будите "пудрить мозги" бестолковым и глупым читателям, которые за неимением лучшего читают ваши сомнительные бестселлеры. Где наши новые Толстые и Достоевские, так сказать, Толстоевские (П. Байяр), чтобы сделать само чтение осмысленным занятием? Ау, где вы? Но в ответ тишина. Они не слышат. В ответ раздается только шелест, отнюдь не перелиста страниц, а бабла, которое можно собрать на книжном рынке макулатуры.
[justify] Так зачем вы пишите? Ну, разумеется, затем,
