– А-а-а! – закричал беспомощно Муха-Цокотуха, но крик утонул в чёрной бездне его горла.
Муха-Цокотуха подавился горечью крика и зашёлся сухим, режущим кашлем. Алая беспощадность губ спасовала перед непонятной неизбежностью. Тонкие дуги губ дрожали, беспомощно звеня пустотой. Щупальца закончили оплетать тело Мухи-Цокотухи. Не тронутым оставили лицо.
Не зная слово «страх», он дрожал от этого неизвестного ему чувства.
Часто моргая веками, он не сразу заметил, как из фрески щупалец на кафеле выступило лицо пожилой женщины. Она мягко улыбалась, глаза источали доброту. Она молчала. Но Муха-Цокотуха слышал в своей голове её голос, тихий и спокойный, ввергающий дух его в бездну космоса: «Не ходи широкими дорогами тьмы. Иди узкой стезёй света».
15
Стук колёс начинал действовать, как снотворное, своей монотонностью: спи-усни, скорей, скорей… Спи-усни, скорей, скорей… Спи-усни… Я тряхнул головой, пытаясь сбросить липкие путы сна. Пока получилось. Аля замолчала. Уставилась задумчиво в окно.
Тонко звенела хрусталём серебряная ложечка в пустом стакане. Вагон-ресторан наполнялся посетителями. Из динамиков, поднимая настроение, лилась музыка Фаусто Папетти, Поля Мореа, задорная, с огоньком гитарная импровизация «Gypsy Flame» и его соперника из России «Ди-Дю-Ля». Люди обедали, пили водку и вино. Вкусно пахло жареным мясом, запеченной рыбой и откровенной, пронзительно-безукоризненной свежестью нашинкованных овощей. В общий оркестр ароматов, громко солируя маслинами, каперсами и копчёностями вплывала ария сборной мясной солянки. Ей вторила побочная партия украинского борща, заправленного тертым старым салом и пампушками с чесноком. Гул голосов перерос в гвалт, устойчивый, как доля заливного языка с хреном на сахарном блюдце. От вавилонского смешения запахов еды и ароматов спиртного у меня засосало под ложечкой.
Я попросил Алю на её выбор, принести первое. Она ушла, а я продолжил смотреть то в окно, наблюдая проплывающий пейзаж, вертя пустую рюмку в руках, то скользя взглядом по шумным гостям ресторана. Аля незаметно подошла, поставила горшочек с ароматной солянкой, две булочки в хлебнице, исходящие печёным духом. Графинчик с водкой, с радостно запотевшими кренделями бочков и новую рюмку. Пожелала приятного аппетита и ушла, сказав, что скоро обернётся.
С удовольствием выпил водки и съел солянку. Аля вернулась с кофейником, двумя чашечками, сахарницей с щипчиками и тарелочкой-вазой с засахаренным арахисом и миндальным печеньем. Разлила кофе по чашкам и села.
– Аля, – я отпил крепкий горячий кофе, – как смогла Нина родить от этого…
Аля промокнула салфеткой губы и сказала, что от Жени Нина не рожала. После тех загадочных событий в отделении милиции, он исчез из города на три месяца. Нина успела познакомиться со студентом Витей из Иркутского политеха. Сказала, что его фамилии не помнит, просто вылетела из головы, но Нина как-то упоминала. Как там Судьба распорядилась, встречались они, то в кафе, то в кино ходили, но первое свидание закончилось постелью в комнате общежития, куда их пригласили сокурсники Вити на чей-то день рождения.
Потом вернулся Женя, и Нина вернулась к нему. Зачем? Нам она и сама не могла объяснить вразумительно. Любовь, наверное, или какая-то привязанность. Снова начались поездки с пакетами по городу и пригородам. Приходилось пару раз ездить в Усть-Илимск и Ангарск. Но это к делу не относится. Аля перевела дыхание. Допила кофе. Да, ни к чему хорошему это привести не могло, и она снова попалась на наркоте. На этот раз ждала её «дорога дальняя, казенный дом». Когда был суд, не учли даже, что Нина была беременна.
Родила в тюремной больничке. Там же отказалась от сына. Как сказала, что себя саму в тот момент ненавидела, а не то, что ребёнка. Ей, конечно, доктора объяснили, что из всего срока, три года она проведёт с ребёнком в яслях при тюрьме. Что это намного лучше, чем жизнь в бараке на нарах. Контингент там, не приведи господь. Но она категорически отказалась. После отказа её вернули в барак, где она трижды пыталась свести счёты с жизнью, но каждый раз её спасали.
– А дальше ты, Миша, знаешь, – закончила Аля.
Тут к нам подошла заведующая рестораном, Юлия Петровна, и сообщила, что передали по рации начальнику поезда, что Нина находится в реанимации. Был инфаркт. Угроза миновала. Обошлось без операции, думали, что что-то серьёзное. Будут лечить, там, проводить курс интенсивной терапии. И предложила выпить за здоровье Нины. Подозвала бармена, тот принёс коньяк, рюмки, нарезанный лимон.
– За Ниночку, за светлую душу! – просто, без затей сказала тост заведующая.
И выпила. Мы с Алей и барменом следом. Поблагодарив, отправился к себе. По пути зашёл в туалет, освежить лицо. Холодная вода взбодрила. Я поднял лицо, чтобы посмотреться в зеркало, и отпрянул к стене.
Из зеркала на меня смотрел маленький, худенький, светловолосый мальчик лет десяти. Вокруг широко раскрытых глаз лежали тёмные круги.
Без страха и смущения его синие глаза с удивлением меня изучали. Я понял, он меня не видит. Мальчик тоже ополоснул лицо водой, вытер застиранным до серого цвета вафельным полотенцем. И только тогда заметил меня. Испуг отразился в его синих глазах, но сразу исчез.
– Дяденька, – вдруг высоким голосом сказал он, – вы поможете мне найти мою маму?
Часть вторая
КЕША
1
Своим глазам и верил, и не верил. Напротив, меня собственной персоной сидел, удобно расположившись на диванчике Юрий Лоза и, аккомпанируя себе на гитаре пел. И я его – его! – слушал. С интересом и раскрыв рот.
На заплёванном пустынном полустанке
От больших дорог и линий вдалеке
Мне гадала плутоватая цыганка
Грязным пальцем мне водила по руке
Не скажу, что являюсь страстным поклонником творчества Лозы, но в далёкое теперь время, благодаря своему приятелю, Женьке Ермилову, смог прикоснуться к первым его песням, которые он мастерски пел под гитару, внося своим слегка гнусавым голосом некий флёр и новое прочтение. Как удобно ныне выражаются, изменяя до неузнаваемости первоначально исполненную песню, лишённые таланта исполнителя певцы и певички. Некоторые песни Юрия, как весёлые, так и сентиментальные, создавали определённое душевное настроение. Поддерживали берущий за душу минорный миг.
Обещала мне в попутчицы удачу
Много денег и счастливых долгих лет
Мимо плыли поезда и чуть не плача
Все смотрел, смотрел им вслед.
Да… Герой Лозы скрывался на огромных просторах нашей Родины, а мест, где укрыться надёжно и надолго предостаточно, надо всего лишь проявить смекалку, от алиментов. За ним «мчался исполнительный лист». Ему было от кого и куда бежать. Мосты за спиной не сожжены. Впереди – огромное неосвоенное пространство… Но то, как водится, песня. В реалии, куда сложней. Я-то вот, куда бегу? От кого? Зачем? От себя не убежишь – убегая… Что-то незаметно поменялось в интонации голоса исполнителя. В нём появились новые нотки застарелого недолеченного ларингита. Сосредоточившись, понял – кто-то пел песни Юрия. Довольно-таки умело. Без фальши. Как оказалось, в купе был один. К этому уже и привык. Сосед вечно где-то пропадал. Голос неизвестного певца, приглушенный перегородками вагона, долетал, дробясь на ватные шарики звуков издалека до моего слуха.
[justify] Интенсивно протёр глаза ладонями, прогоняя остатки правдоподобного сна. Посмотрел на часы и чуть не присвистнул – они покалывали десять утра. «Вот это кимарнул! – думаю. – Придавил массу не по-детски. Эй, трубач, играй подъём!» И где-то далеко в глубинах памяти зазвучал знакомый голос старшего мичмана Пухальского, по кличке Пухлый: «Р-р-рё- о-о-т-т-та-а-а падыём, вашу мать!»; безукоризненная откидка одеяла, босые стопы холодит приятно дощатый крашеный пол; полусонное состояние махом исчезает от истошного ора Пухлого: «Подъём, подъём, товарищи матросы и старшины! Родина ждёт вашего самоотверженного исполнения своей святой обязанности – её Защите!» Утренний кросс – как обычно длинная дистанция – семь километров под уже палящими лучами солнца негостеприимной Средней Азии. Пот льёт в три ручья. От жажды мутнеет в глазах и хочется на всё просто-напросто плюнуть, остановиться и
