замолчала на год.
Тело свое ненавидела, то резала себя, колола до крови всем, что
под руку попадет. А то мылась по 5 раз в день, мочалкой терла себя
так, что вся в царапинах ходила.
-Как? Почему? Почему я не знал ничего! Я же не знал ничего этого!
Не знал!
К горлу подступила тошнота, мне стало плохо. Невыносимо плохо.
- А если бы знал, как бы поступил? Как бы ты с ней тогда поступил,
бросил, не женился бы? Она же тебе доверяла. Никому больше,
только тебе…
Глава тринадцатая
73
Меня после каждого слова Лизиной мамы будто поливали
кипятком. Так нестерпимо жгло внутри, снаружи, что хотелось
содрать с себя кожу.
В один миг я со всей своей жизнью оказался в большом круге
яркого света. Как в цирке, когда хотят выделить самого главного
персонажа всего представления, обычно это клоун или фокусник,
на него направляют лампы мощного прожектора и тогда можно
увидеть все их движения в подробных деталях.
И увидел всю свою жизнь, Лизину жизнь, жизнь ее родителей. На
них я злился, думая, что не смогли воспитать дочь, как положено,
не научили культуре поведения, благородным манерам. На нее
сердился за косноязычие и скудость знаний, за недостаток ума, за
вредность, а теперь, узнав причину понял, как эти люди, каждый из
них, выживали на пределе своих возможностей.
Осуждал жену, за пластические операции. «Зачем?», кричал я,
«Зачем тебе это нужно, постоянно менять свое тело, себя резать?
Ты же никуда не выходишь, ни с кем не общаешься, это же стоит
сумасшедших денег! Лучше бы на курсы какие-то потратила, хоть
какие-то знания купила, что ли».
Я, здоровый, благополучный жил со своим представлением о мире,
предъявляя свои требования близким, критикуя и порицая, если
они не могли им соответствовать. А хотел ли я что- то знать о
других?
Я застонал, неожиданно вспомнив и свою давнюю обиду на друга
детства, который сказал, что я слишком амбициозный и не замечаю
чувств других людей. Вспомнил свой праведный гнев на Лизи, за то,
что она вот такая черствая, бесчувственная. Только сейчас до меня
стало доходить что- то очень важное, они меня знали лучше, чем я
сам себя. Я не хотел знать о себе то, что мне не нравилось. Мне
неприятно было узнавать о своих темных сторонах, а они мне на
них указывали. Если бы не смерть Лизи, я так никогда и не ожил
бы, так и не понял, что все плохое, что было во мне самом, я искал
в других. И, конечно же, находил! Легче критиковать кого- то и на
их фоне считать себя лучшим, чем признать, что ты сам слаб,
ничтожен и эгоистичен.
74
Я уже не слышал, что говорила Лиля, не мог больше ничего
воспринимать. Я подошел к ней, обнял. Потом сел напротив, взял
ее руки в свои. Они были ледяными, стал отогревать, сказал, что
поеду домой, что мне надо переодеться. Я же все еще был в той
одежде, что и на похоронах, а она пусть пока решит, как ей будет
удобнее, чтобы я забрал ее жить в свой дом или, если она захочет,
я перееду к ней?
Она молчала. Только благодарно, чуть ощутимо сжала мои пальцы.
Мы посмотрели друг другу в глаза и оба все поняли. Ни она, ни я не
сможем жить в доме, где умерла Лизи.
- Хорошо, я быстро вернусь обратно, только съезжу за своими
вещами.
Не хотелось к своим родителям заявляться в таком помятом, не
свежем виде, но неудержимо захотелось их увидеть, расцеловать.
Прямо сейчас сказать, как я их люблю. Мне необходим был глоток
их любви немедленно. И хотелось, наверное, оттянуть еще немного
возвращение в свой дом.
Мама, увидев меня только ахнула и в ее глаза тут же ярко
заблестели крупными каплями слезы. Отец крепко обнял меня и тоже
шмыгнув носом, хрипло приказал: «Ты давай в ванную, там новые
лезвия для бритвы есть, а я тебе пока чистые вещи приготовлю. У
меня давно лежат новые футболки, не ношенные. Все ж полегче
станет».
Я и правда почувствовал облегчение после того как побрился,
принял горячий душ и с большим аппетитом съел все что мать
поставила передо мной на стол.
- Родители, не переживайте вы так, я уже почти в порядке.
Справлюсь, куда денусь. Хочу, чтобы вы знали, свой дом решил
продать. Не смогу я там…
Отец посмотрел на меня с удивлением, он знал, что я всегда хотел
жить в собственном доме, не в многоэтажке, как много я вложил
75
труда в его обустройство, как много сделал там своими руками.
Мама обрадовалась, воодушевилась.
- Ну и хорошо, переезжай к нам, сынок. Комнату тебе освободим.
- Нет, дорогие мои, не к вам …, но обещаю часто приходить в гости.
Тем более, что тут так вкусно кормят.
Даже попытался пошутить и улыбнуться, стараясь успокоить своих
родителей.
-Все вам расскажу, когда разберусь со своими вопросами, а сейчас
мне пора.
Я крепко обнял маму, потом отца и направился к выходу.
- Удачи, сынок
Подъезжая к своему дому, услышал чудесную, самую красивую на
свете мелодию, которую я любил с детства больше всех других
музыкальных композиций. Всегда поражался тому, как
обыкновенный человек мог создать такую неземную музыку.
Звучала симфоническая сюита Н. А. Римского- Корсакова
«Шехерезада». У ворот я увидел машину Вероники. Она вышла из
нее, подождала, пока я припарковался, подошла.
- Как ты?
Промолчал. Как объяснить другому человеку про адскую боль, про
крокодила, который своими клыками разрывает мою душу?
Вошли в дом. Он мне показался слишком огромным и совершенно
чужим. Сколько меня здесь не было? Почти месяц, с тех пор, как
укатил в свое сказочное путешествие на белом корабле или целую
вечность? Та неделя, после возвращения не в счет.
За это время мир изменился, вернее, мой мир перевернулся.
- Ты долго ждала?
76
Задал совершенно глупый вопрос, чтобы просто что- то сказать.
- Все время.
Спокойно ответила Вероника, с любопытством рассматривая
папину футболку, которая была на мне надета. Мало того, что она
на три размера была больше чем требовалось, так на ней еще был
нелепый лозунг на английском языке, который мои родители не
знали. Видимо им просто понравилась размашистая надпись
вокруг солнышка, политого глазурью, создающая игривое
настроение, в смысл которой они не вникали. А написано было, что
надо кушать много пончиков, чтобы быть таким же сладеньким и
вкусным.
- Когда узнала… приехала, тебя не было. Потом на следующий
день, и на следующий, и еще…. А последние три дня просто брала с
собой термос с кофе, свой ноутбук и работала над переводами,
сидя в машине. Я понимаю, почему ты не звонил, и не хотела тебя
тревожить своими звонками. Мое сочувствие здесь неуместно, но
твою скорбь разделяю. Мне сложно представить, что ты
чувствуешь… я же ничего не знала о том, как вы с ней жили…,
просто ждала, должен же ты был появиться в конце концов.
Она осмотрела дом, направилась к музыкальному центру и нажала
на клавишу. Тишину разорвали мощные аккорды Первого Концерта
П. И. Чайковского.
- Не надо.
Попросил я и пошел на второй этаж собирать свои вещи.
Мне необходимо поговорить с Вероникой. Сейчас. Предстоит
поставить ее в известность о моем решении. То, что должен
сказать, доставит ей боль. Поймет ли она меня и сейчас или только
разочарую ее, травмирую, причиню страдания?
77
Как ни объясняй, все равно это очень сильное потрясение, мое
сообщение, что мы не сможем быть вместе. Ни теперь, ни потом,
никогда. Я не смогу сказать ей о том, что было написано в
заключении патологоанатома. Лизи умерла от обезвоживания и
истощения, но внизу была еще одна строчка. Дату смерти
определили по характеру трупных пятен на теле. Она умерла
приблизительно за сутки до того, как я ее обнаружил. То есть, если
бы, когда мы вернулись из нашего путешествия я не нежился на
шелковых простынях в постели Вероники, не объедался бы ее
блинами с икрой, а сразу поехал домой, ее можно было бы успеть
спасти. Именно эта мысль добила меня окончательно, как
контрольный выстрел в висок. Именно в этом я винил себя больше
всего. Именно этот один роковой день разделил наши судьбы на
до и после. Не мог простить себе тех несколько лишних часов
безмятежности и счастья.
Мои воспоминания будут наслаиваться на все последующие
события, которые будут происходить в моей, в нашей дальнейшей
жизни и неизменно возвращать меня в прошлое. Тщетно пытаться
забыть ту жуткую картину, которая все время стоит перед моими
глазами. От своей тени я никуда не сбегу. Я не в силах вырвать из
своей памяти то, что навсегда изменило меня, мою жизнь. И не
только мою….
Я позволил себе вкусить сладкого, за что мне придется еще очень
долго и горько расплачиваться. И жить с привкусом горечи о
непоправимом проступке, о несбывшихся мечтах. Я не смею
вовлекать в это никого другого. Хоть в наше время честь и совесть в
дефиците, я совершенно перестал бы себя уважать, если бы
достойной женщине, хорошему человеку позволил оставаться
рядом с таким вот субъектом. Потом перестал бы уважать и ее….
Вполне обретя уверенность в том, что я принимаю верное решение
пошел к лестнице и начал спускаться.
Глава четырнадцатая
78
Еще сверху увидел, как Вероника перебирает музыкальные диски в
моей коллекции, как она опустила один из них в дисковод. И хоть
звук был очень тихим до меня донеслись звуки саксофона из
«Осенней грусти» М. Леграна, а потом…
Потом эта мелодия напомнила мне сразу все. Я ее больше не
слышал. Но меня как будто с размаху швырнуло в собственное
прошлое – запахи, слова, прикосновения, мелькание лиц и
событий.
Слишком остро, слишком ярко… невыносимо!
В смятении я сбежал по лестнице и одним резким движением
смахнул всю музыкальную систему вместе с дисками на пол.
Опустился тут же, прямо на осколки, уронив голову в свои
трясущиеся руки. Разрыдался.
Сколько я так сидел на обломках разбитой вдребезги музыкальной
системы, своей жизни, своих надежд не знаю, только когда
немного успокоился и огляделся то увидел лишь сумерки, которые
расползались по дому темно – серыми бликами, мгновенно
завладевая территорией, только что покинутой последними лучами
заходящего солнца.
Вероники в доме не было.
«Какая все же она умница!» - пришла впервые светлая мысль в
мою голову.
Я почувствовал облегчение, что ушла тихо, не вздумала меня
утешать, не начала уговаривать и подыскивать подходящие
ситуации слова, не пыталась приводить в чувство. Для мужика это
как кастрация, в такие моменты. Это на поле боя нужна сестра
милосердия для раненого тела, а вот душевные раны должен
зализывать сам. В одиночестве.
Веронике я позвонил спустя год, спросил, сможет ли она со мной
встретиться. Она обрадовалась, сказала, что будет ждать с
нетерпением вечера. Я заказал столик в тихом, уютном кафе.
Пришел на пол часа раньше назначенного времени, волновался,
решил пока заказать себе коктейль. Официант принес меню и карту
вин.
79
Я допивал свой бокал в полном смятении чувств. «Для чего я ее
позвал? Что скажу? Что скажет она? Неужели я снова начал на что-
то надеяться? Жизнь побеждает! Желание жизни сильнее всего?»
Когда увидел, как она входит все беспокойство мигом исчезло.
Я залюбовался этой великолепной молодой женщиной. Во всех
отношениях Прекрасной Женщиной. Какая же она красивая,
непосредственная, искренняя! В ней нет ни капли отвратительного
жеманства! Ей хватило такта тогда, в тот страшный период моей
жизни не звонить мне, не задавать вопросов, не надоедать со
своим участием и
