переглядываясь, и все вдруг стали очень маленькими, чужими, и даже рояль в углу, накрытый скатертью, казался нелепым. Праздник исчез.
Саша, прижавшись к углу колонны в холле, всё слышал — не целиком, обрывками, но достаточно. Кто-то вздыхал, кто-то сдерживал раздражение.
— Ну уж нет, мы не для этого пришли...
— Позор какой...
— А детей-то зачем сюда, к политике...
— Кто бы мог подумать...
Он смотрел в щёлку между портьер и обоями, замирая всякий раз, когда кто-то проходил мимо. Он чувствовал — Делия там. Стоит. И молчит. Он знал это так же точно, как то, что у него в кармане — маленькая коробочка с засохшими цветами из палисадника. Он хотел было выйти, но не решился. Потом всё-таки шагнул — тихо, как мышь. Она стояла у окна, прямо, как взрослая, и лицо у неё было какое-то... Какое-то другое. Не расстроенное, не печальное — просто совсем не детское.
— Ты видела, как он... Того... Студента, — прошептал Саша, подойдя ближе. — За шиворот прям. А тот даже слова не сказал.
Делия не обернулась. В уголке её губ будто застыло что-то похожее на усмешку, но не весёлую, а такую, как у отца, когда он слышал вздор.
— А ты чего прячешься? Боишься? — спросила она. Голос звучал устало, будто ей только что пришлось подолгу сидеть на скучном собрании взрослых.
— Не боюсь, — буркнул Саша. — Просто... Просто я думал, тебе лучше одной. Ну, не среди этих всех. Они как мухи, жужжат и жужжат, а потом — хоп, и улетели.
Делия посмотрела на него наконец — не с улыбкой, не с упрёком, просто посмотрела, как на единственного, кто остался настоящим.
— У меня был день рождения, — сказала она. — А потом его забрали.
Саша переминался с ноги на ногу. Он не знал, что сказать, и от этого только злился. Наконец, протянул руку, сжал кулак и вложил ей в ладонь что-то тёплое. Она разжала пальцы. Там было два лепестка, сухих, почти прозрачных, и ниточка.
— Это... Это не подарок. Просто чтобы... Ну, чтобы не забыть. Я думал, ты обрадуешься, но сейчас — может, не время.
— Спасибо, — сказала Делия. Спокойно. Почти шепотом.
А где-то в углу валялась раскрытая коробка, небрежно отодвинутая ногой кем-то из гостей. Позолота с открытки сбилась, но надпись всё ещё была читаемой:
«Счастья, любви и свободы. Ты достойна большего».
Кто написал — не знал никто.
— Саша... — сказала вдруг Делия, медленно, будто не решалась. — А ты... А ты веришь, что люди... Что они могут быть не такими, какими кажутся?
Он пожал плечами.
— Не знаю. Но ты — ты всегда настоящая. Даже когда злишься. А она... — он скосил глаза на зал, где по-прежнему стояла Лиза, — она как мыльный пузырь. Вроде блестит, а тронешь — и всё.
Делия тихо усмехнулась.
— Я не стану плакать, — прошептала она. — Пусть они думают, что хотят. Только... Только не уходи, хорошо?
— А куда же я? Я тут. — И добавил, словно сам себе: — Всегда тут буду.
Они стояли рядом, чуть касаясь плечами. В комнате пахло остатками булочек, душным парфюмом гостей и чем-то ещё — новым, как будто с улицы, от будущего, которое только собиралось войти.
— Саша, — вдруг сказала она. — У меня ведь и свечей не было. Ни торта, ни свечей.
Он огляделся. Потом ухмыльнулся, наклонился к ней и прошептал:
— Тогда давай загадаем желание просто так. Без свечей. Только ты скажи — вслух не надо.
Делия зажмурилась. На секунду. И вдруг стало тихо. Даже зал, где бормотали гости, будто отодвинулся куда-то далеко.
— Загадала, — сказала она. — Но никому не скажу.
Саша кивнул. А потом добавил, глядя ей в глаза:
— Я всё равно знаю.
Делия не ответила. Только посмотрела на Сашу с таким выражением, будто не верила — не в его знание, не в свои слова, а в то, что всё это происходит на самом деле. Как будто весь день — вырезанная сцена из чужой жизни, которую ей велели сыграть. Она опустила глаза, провела пальцем по складке платья, едва заметно качнула головой. Потом, не говоря ни слова, села на край низкой банкетки и замерла.
— Хочешь, я принесу тебе воды? — спросил Саша. Голос у него стал каким-то очень осторожным.
— Не хочу. — Она даже не повернулась. — Я хочу, чтобы всё было как раньше.
— Ну, если бы я мог, я бы...
— Ты не можешь, — перебила она. — Никто не может. Даже папа.
Он стоял, не зная, что делать с руками. Сунул их в карманы. Достал. Опять сунул. Хотел что-то сказать — глупое, смешное, но всё, что приходило в голову, казалось фальшивым. Как у взрослых. Как у Лизы.
Шум в зале стал гуще и громче. Кто-то вслух сокрушался:
— Не понимаю... Звать на детский праздник и устраивать такое…
— Йорки, конечно, американцы... Но всё же…
— И полиция, и провокации... Это уже...
Делия вдруг резко выпрямилась.
— Сейчас будет что-то, — прошептала она. — Я уже чувствую это.
Саша уже хотел переспросить, но в этот момент голос Джина прорезал воздух — неожиданно резкий, твёрдый, как стук двери, за которой всё уже решено:
— Мы уезжаем.
Это было сказано не громко. Даже не во весь голос. Но именно так говорят, когда ничего не собираются объяснять.
Саша застыл.
Делия не вскочила, не ахнула. Только взгляд её медленно поднялся к лестнице, будто она пыталась расслышать не саму фразу, а всё, что в ней спрятано: границы, билеты, чемоданы, тишину после станции. Она знала — всё: и тон, и смысл, и последствия. Никто не обсуждает такие решения. Их просто совершают.
Саша чуть подался вперёд.
— Он... Он это всерьёз?
— Да, — сказала Делия. — Уже всерьёз.
В зале наступила тишина, неловкая, дрожащая. Платье какой-то дамы шелестело о край кресла, кто-то слишком быстро допивал чай. Несколько человек — один из соседей, жена фабриканта, гимназический инспектор — переглянулись. Говорить никто не решился.
— Диля, — снова тихо сказал Саша. — Ну, если вы и правда... То...
Она посмотрела на него. И в её взгляде было что-то невыносимо взрослое — почти жалость. Но она не сказала ничего. Только поднялась — спокойно, медленно, и шагнула в сторону лестницы.
— Мне надо наверх, — бросила она. — Если уж уезжать, то не с пустыми руками.
Саша двинулся за ней, но она обернулась:
— Нет. Останься. Мне надо самой.
Он замер на полпути. Только прошептал:
— Тогда я тут. Пока ты спустишься. Я тут.
Наш неустрашимый герой узнаёт Тайну от нашей юной Героини
А внизу, в зале, Джин уже говорил вторично — чуть тише, но с той же ясностью, с тем внутренним весом, который не нуждается в повторении, но всё же повторяет:
— Мы уезжаем.
Фраза уже не звучала как реакция. Она стала фактом. Простым, плотным, как коврик у двери. Никто не ответил. Никто и не мог — потому что не с кем было спорить.
Карен, стоявшая чуть сбоку, будто вся съежилась. Не от страха — от того, что внутри её что-то отмерло. Она не взглянула на Джина, не сделала ни резкого движения. Только рука её медленно поднялась и нашла его ладонь, сжала крепко, намертво, как в тот вечер, когда всё только начиналось. В этом сжатии было и согласие, и мольба, и какое-то безнадёжное «да», от которого нельзя отказаться. Не протест — прощание.
Она ничего не сказала. Потому что не осталось слов. Все нужные уже были произнесены — в кухне, в кабинетах, в их спальне, даже в взглядах Делии. А всё остальное — уже излишне.
В тишине зала Лиза отодвинулась от окна. Не резким движением — ровно настолько, чтобы обозначить, что услышала. Она не встала в позу, не скрестила руки, не вздохнула. Только чуть повела плечом — как актриса, выслушавшая реплику и теперь готовая ответить.
— Очень жаль, — сказала она почти ласково. — Все волнуются.
И в голосе её не дрогнуло ничего. Ни гнева, ни горечи. Только — эта подчёркнутая, доведённая до безупречности ровность. Как у термометра в пустом помещении.
Джин молча посмотрел на неё. Не с раздражением. С каким-то вниманием, как на человека, которого вдруг перестал узнавать.
— Здесь больше невозможно, — сказал он. — Ни работать. Ни воспитывать ребёнка. Ни просто жить.
Лиза выждала паузу. Слишком долгую, чтобы не быть намеренной. Потом — тем же вежливым голосом:
— Если будет нужно, вещи вашей дочери соберу к вечеру.
Слово «вещи» прозвучало особенно. Холодно, как акт инвентаризации. Не «платья», не «игрушки», не «книги». А — «вещи». Как у отъезжающего заключённого или чиновника в отставке.
Карен резко втянула воздух. Хотела, кажется, возразить. Но тут же осеклась. Не из страха — из усталости. Она поняла, как и Джин: всё давно решено. Остались только эти любезности, как столовое серебро на распродаже.
Лиза подошла чуть ближе — и теперь в её лице появилось нечто похожее на участие. Но оно было выучено, точно отрепетировано — как все её интонации. У неё было право молчать, но она выбрала говорить.
— Надеюсь, вы взвесите всё, — произнесла она. — Поспешность... Она бывает необратимой.
Джин надел пальто. Делал это медленно, не спеша, но в каждом движении читалась безвозвратность. Он поправил воротник — с той деликатной точностью, с какой человек закрывает дипломатический портфель.
— Я ничего не взвешиваю, — сказал он. — Я делаю.
Карен уже стояла сзади. Молчала. Только держалась за перила — как за последний реальный предмет в доме, в жизни, в городе, который стал вдруг чужим.
Лиза стояла напротив. Без вражды. Даже без вызова. Но в её спокойствии была угроза — не прямая, но существующая. Она не отговаривала. Просто фиксировала. И уже, возможно, писала отчёт — в голове, по пунктам.
И именно это Джин заметил. Он понял: её не удивило. Она знала. И теперь действовала — по-своему, хладнокровно.
Он кивнул — не ей, не Карен, а как бы самому себе.
— Мы уезжаем, — повторил он. Уже не в зал. Не в пространство. В действительность. И вышел.
...666...
Пока внизу взрослые ещё говорили вполголоса, а в зале кто-то торопливо прощался, Делия и Саша поднялись по лестнице и вошли в её комнату. Дверь прикрылась за ними мягко. Лаванда в воздухе смешивалась с запахом бумаги и конфет. На подоконнике качалась завядшая веточка, оставленная кем-то из гостей.
— Я уезжаю, — сказала Делия надменно, расправляя складки на подоле. — Навсегда, — добавила с ноткой повелительности.
Саша стоял у двери, ссутулившись. Он кивнул, не сразу.
— Я знаю, — ответил он глухо. — Все уезжают. А я — нет.
Она подошла к столу, провела ладонью по крышке коробки с леденцами, будто проверяя, на месте ли всё.
— Я не хочу, чтобы это выглядело... Как бегство, — произнесла она тихо, почти оправдываясь.
— А как? — спросил он резко, но голос его дрогнул. — Как путешествие?
— Как необходимость, — выговорила Делия, глядя в окно. — Просто... Просто теперь всё иначе.
Саша подошёл ближе. Сел на край стула, потёр руки о колени.
— А если я спрячусь? В сундуке. Или в чемодане. Никто и не заметит.
— Перестань, — слабо усмехнулась она. — Ты же знаешь, что так нельзя.
— А если я побегу за вами? На станцию? — спросил он, как бы между делом, но глаза блестели. — Выбьюсь из последних сил, но догоню?
— Это не игра, Саша, — проговорила она, медленно поворачиваясь к нему. — Там — граница. Там — документы. Там всё по-настоящему.
— А мы — не по-настоящему? — спросил он вдруг. — Мы — что, игра?
Делия помолчала, потом подошла и села рядом. Очень близко.
— Мы — навсегда. Просто... Просто не рядом, — сказала она, и это прозвучало искренне, без всякой важности.
Он кивнул, быстро, будто не хотел показывать, как это его задело.
— Я тебе буду писать, —
