слов! Не как отец с ребёнком, а как... союзники! А если союз — то в нём, возможно, есть цель, не так ли?
Пороховников, скривившись, отвернулся.
— Да что он несёт? — пробормотал он Зарецкому. — Сплошные домыслы!
Расолько проигнорировал их, подойдя к книжному шкафу, притворяясь, что осматривает резные узоры.
— Ого! — воскликнул он, вытащив наугад какой-то томик. — Вот это да! Герцен! Неужто американцы так полюбили нашу русскую литературу? Или, быть может, это не просто литература, а... А руководство к действию? Что скажете, господа?
Месье Дюбуа, стоявший рядом с купцом Пушкарёвым, пожал плечами.
— Mon ami, littérature et politique, c'est pas la même chose.
Пушкарёв, кряжистый, с нафабренными усами, хмыкнул.
— Книги нынче всякие читают, господин журналист. Иные и вовсе не для добра.
— Вот именно! — подхватил Расолько, сверля взглядом томик Герцена. — Особенно, если речь идёт о «свободе» и «равенстве»! А это, как известно, легко можно перевернуть в газетном заголовке — и предъявить как подрыв общественного порядка! Не так ли, мистер Йорк?
Джин Йорк, подошедший ближе, выглядел крайне раздраженным.
— Господин Расолько, кажется, вы слишком увлеклись своими фантазиями.
— Фантазиями? — Расолько притворно возмутился. — О, нет, мистер Йорк! Только факты! И ваши гости, между прочим, подтверждают мои... Мои наблюдения!
Где-то рядом громко засмеялся Джейк, хлопая кого-то по плечу.
— Да бросьте вы! — воскликнул Джейк. — Какие могут быть секреты в таком прекрасном доме? Только добродушие!
Расолько посмотрел на него с презрением.
— Добродушие, говорите? — прошипел он. — А что, если это лишь прикрытие, мистер Мэдисон? Что, если этот дом — не просто место для праздника, а... А центр, откуда исходит влияние на умы? А?
Он встал у буфета, достал из бокала кусочек лимона и с деланным равнодушием бросил в рот.
— Если мистер Йорк действительно связан с Женевой, — громко произнес он, обращаясь к Зарецкому, который стоял поблизости, — это открытие. Дело большое. Уж слишком ловко он балансирует между приличием и тенью. Слишком многое позволяет себе на глазах у власти. Не находите?
Зарецкий, бледный, отшатнулся.
— Я... Я ничего не знаю!
Расолько усмехнулся.
— О, вы знаете! Все вы знаете! — Он бросил взгляд на дверь, за которой скрылись Карен и Делия. — Дочь подозрительна. Сам — сладкоречив. К ним идут клиенты со всех концов города. Прикрытие? Весь этот дом — одно большое прикрытие!
Он не улыбался. Его лицо было холодным и неподвижным.
— Дом на Кирочной, — громко произнес он, словно диктовал кому-то невидимому. — Где под видом семейных торжеств собираются лица сомнительных убеждений...
Княгиня Звягинцева, подслушавшая эти слова, ахнула и поспешно отошла.
— Господи, какой ужас! — прошептала она своей компаньонке. — Этот человек... Он же просто дьявол!
Расолько, стоявший у буфета, поймав её взгляд, лишь ехидно подмигнул. притворяясь занятым крекером с анчоусом. Внимание его было обострено до предела.
— О, что это мы тут видим! — громко произнёс он, так, что несколько голосов смолкли, а головы повернулись в его сторону. — Смотрите-ка! Неужто это новые веяния в светском обществе?
Баронесса фон Штралендорф, с лицом, похожим на сушёное яблоко, вздрогнула.
— Что вы такое говорите, милостивый государь? — пробормотала она, её тон был полон тревоги.
— Ах, баронесса! — Расолько склонил голову, его улыбка была елейной, но глаза светились злорадством. — Я лишь восхищаюсь! Смотрите, смотрите!
В этот момент в поле зрения Расолько попал мальчик — слуга без ливреи, с металлическим подносом, полным чайных чашек. Лицо у него было худое, загорелое, лоб — в напряжении. Он шёл неровно, волновался, но держался.
— А вот и ещё один «прогрессивный» элемент! — воскликнул Расолько, указывая на мальчика. — Смотрите-ка! Слуга, кухонный мальчик! Без ливреи! И что вы думаете? — он понизил голос до заговорщицкого шёпота, но так, чтобы все вокруг его услышали, — Я видел! Видел, как он встретился глазами с юной леди Йорк!
Несколько дам, стоявших неподалеку, ахнули.
— И что же? — спросила княгиня Звягинцева, не в силах сдержать любопытства.
— А то! — Расолько злорадно улыбнулся. — Она ему... Она ему улыбнулась! Мягко, как взрослые, когда не знают, что сказать! Не свысока, не «по-доброму», как детям снисходят, — нет! На равных! И что-то тихо сказала ему! Очень просто! Но в этом коротком диалоге — жесте, взгляде, ответе — было всё, чего не должно было быть!
По залу пронёсся шепот.
— Мезальянс! — громко произнёс Расолько. — Малолетняя барышня и плебей! Идеальный материал для памфлета! Или доноса! Не так ли, господа?
Купец Пушкарёв покачал головой.
— Да уж, времена...
Расолько, наслаждаясь произведённым эффектом, продолжил.
— Как он осмелился! Маленький кухонный шнырь! Видно, подобрался — по-щенячьи! Не родственные они, значит! Не крестник! Просто... Просто глупый, убогий сынок бедной грязной прислуги! И она с ним как с ровней! Вы одобряете такие нравы, господа?
Он повернулся к Джину Йорку, который стоял неподалеку с Пороховниковым.
— Мистер Йорк! — прошипел он. — Что вы скажете на это? Ваша дочь! Ваша репутация!
Джин Йорк, бледный от гнева, сжал кулаки.
— Господин Расолько, это... Это не ваше дело!
— О нет, вы ошибаетесь, оно моё! — воскликнул Расолько. — И не только моё, а всей России! Если это — их будущее, то пусть хоть сейчас гремит кара! Ведь это... Ведь это же грязь! Болотная, липкая, омерзительная в своём «не по чину»!
Княгиня Звягинцева, прикрывая рот веером, прошептала господину Смиту.
— Что я говорила? Чистый... Чистый американизм!
Расолько, поймав её взгляд, ехидно подмигнул.
— Вы правы! Ведь это слуга, и он близок к дочери! — провозгласил он, словно давая указания невидимому писцу. — Обратить внимание! Потенциальный рычаг давления!
Он обернулся к Карен, которая появилась из глубины дома, её лицо было натянуто.
— О, миссис Йорк! — громко обратился к ней Расолько. — Неужто не знаете, что происходит под вашим носом? Ваша дочь... Ваша дочь беседует со слугами как с равными! Что это, если не позор для такого дома?
Карен вздрогнула.
— Что вы несёте, господин Расолько?!
— Я несу правду, миссис Йорк! — выкрикнул он. — Правду о том, что недолго вам осталось прятать своих скелетов в шкафу! Скоро все узнают, что за змею вы пригрели на своей американской груди! И ваш дом, ваш проклятый праздник, будет вонять позором так, что ни одна лаванда не перебьёт!
Карен, заметив его взгляд, вдруг остановилась. Она поспешно отвернулась, поспешив к слугам.
Расолько же, поймав этот мимолётный испуг, удовлетворённо усмехнулся.
— Да-да, бойтесь. Все вы будете бояться. Иначе и быть не может. Ведь я, Расолько, вижу вас насквозь. Вижу всю вашу гниль. И я её вытащу наружу, чтобы вы ею подавились. — Он сделал ещё шаг, приближаясь к центру зала, словно хищник, выбирающий добычу, или палач, приближающийся к эшафоту, выбирая, кого бы ещё спровоцировать.
В этот момент, Джейк Мэдисон, стоявший у выхода на веранду с бокалом пунша, повернулся.
— Эй, господин журналист! — крикнул он, его голос был громким и добродушным. — Чего вы так разволновались? Просто ребёнок разговаривает со слугой! В этом нет ничего особенного!
Расолько повернулся к Джейку, его взгляд стал ещё более острым.
— Ничего особенного? — прошипел он. — О, мистер Мэдисон! Вы, должно быть, очень наивны! Или... Или вы тоже в этом замешаны? Что скажете, а? Американцы, они ведь все заодно, не так ли?
Джейк расхохотался.
— Мы, господин Расолько, заодно только в одном: в желании повеселиться и не лезть в чужие дела! Чего и вам советую!
Расолько лишь презрительно фыркнул.
— О, мы ещё увидим, кто куда не лезет! И кто кого потом в порошок сотрёт! — Его голос понизился, но был слышен каждому. — Все эти «равенства», «свободы»... Это ведь лишь прикрытие для чего-то более грязного, не так ли?
По залу пронёсся новый шепот. Некоторые гости начали нервно переглядываться.
— Он же несётся, как помешанный! — воскликнул Пороховников, бросив взгляд на Джина Йорка. — Что же мы будем делать?
— Этого человека... Его нужно остановить! — прошипела княгиня Звягинцева.
Расолько, услышав их, громко рассмеялся.
— Остановить? Меня? Ха! Не на того напали, господа! Я — глас правды! И пусть она будет горькой, как этот лимон! — Он откусил ещё кусочек. — Где тут ещё гниль притаилась? Покажите!
Он обвёл взглядом зал, его глаза горели.
— О, неужто это я ослышался? — вдруг громко произнес он, и несколько голов повернулись в его сторону. — Или мне показалось, что тут воздух... Затрещал?
Баронесса фон Штралендорф, с лицом, похожим на сушёное яблоко, округлила глаза.
— Что-то случилось, милостивый государь?
— Смотрите-ка! — воскликнул Расолько, указывая на лестницу. — Кажется, кто-то решил испортить праздник!
От лестницы донёсся чужой, излишне отчётливый голос, с тем неудобным акцентом, каким произносят неприличные слова на чужом празднике.
— Что?! — резко переспросил кто-то из толпы, не поверив, что услышал правильно, или не желая услышать повторно.
Расолько обернулся. Картина была почти нелепа: Бякин — с рюмкой, с вилкой, со своим фирменным полусмешком — говорил с человеком, перед которым даже тишина должна была стоять смирно. Позади застыла дама с расстёгнутой перчаткой, кто-то уронил бокал, кто-то, напротив, слишком старался не выронить ни взгляда, ни дыхания.
— Это же... Это же министр! — прошептала княгиня Звягинцева, прикрывая рот веером.
— И что же он там говорит? — спросил купец Пушкарёв, вытягивая шею.
А Бякин — как бы между прочим, без нажима, с тем самым своим налётом иронии, за которую легко прятать подрывной смысл, — якобы заметил:
— Ваше превосходительство, позвольте заметить, ваша гимназическая реформа вышла не более чем картонная вывеска, бутафория из циркуляров, отчёт ради отчёта!
Вокруг сгустилось ожидание. Воздух словно стал гуще. Министр сказал что-то глухо, больше как стон.
— Кто... Кто это?! — воскликнул он, его голос дрожал от негодования.
Бякин, не теряя этой своей покладистой весёлости, ответил:
— Я? Я, ваше превосходительство, народ. Один из. И вот, видите, какой между нами и диалог выходит!
С этими словами он резко развернулся и ушёл, даже не выйдя — вырезав себя из сцены, оставив за собой хлопок двери и пустоту.
На несколько мгновений воцарилась тишина. Затем чей-то голос, женский, высокий, удивлённый, произнёс вопрос, который, видимо, витал у всех на языке:
— Кто это был?!
Джейк Мэдисон, нехотя пробормотал, словно оправдываясь:
— Да так, студент какой-то... Случайно сюда зашёл.
Расолько, побледнев от осознания, громко произнес, обращаясь ко всем:
— Он! Это он! Это я... Это я их привёл! Сам сказал, что Йорка стоит послушать, фигура, мол, интересная! Сам описал приём как тихую возможность проникнуть — в среду, в обстановку, в речь! Сам в уме отметил, что, может, удастся выудить что-нибудь полезное!
По залу пронёсся новый шепот. Несколько человек изумленно переглянулись.
— Ну вот и выудил! — выкрикнул Расолько, и его голос сорвался на хрип. — Бякин — обычно самый сдержанный, тот, кто предпочитал говорить в цитатах и недоговорённостях, — вдруг выстрелил фразой, из которой другие могли бы собрать передовицу!
