продолжала она. — Каждый месяц. Или даже чаще.
— А я не умею писать, — сказал он с упрямством. — Только читать.
— Тогда будешь ждать. Просто ждать, — мягко сказала она.
Он посмотрел на неё — в упор, серьёзно, по-взрослому.
— Я подожду. Только ты... Только ты не забывай.
— Не забуду, — сказала она сразу. — Никогда.
Они помолчали.
— Можно я возьму что-нибудь? — спросил он вдруг. — На память. Ну, что-нибудь твоё.
— Возьми, — кивнула она. — Вон ту заколку. Я всё равно больше её не надену.
Он подошёл к комоду, взял заколку, крепко зажал в руке.
— Спасибо.
— Саша, — сказала она вдруг. — Только не плачь, ладно?
— Не собирался, — буркнул он и быстро отвернулся.
Они сидели молча. Делия глядела на окно, Саша — на пол, где солнечный луч тонко расчерчивал дощатую щель. Тишина была почти уютной, но с каким-то подвешенным напряжением, будто в воздухе оставался ещё один, несказанный вопрос.
— Саша... — вдруг произнесла она, совсем спокойно. — А как умер твой папа?
Он приподнял голову, недоумевая.
— Зачем тебе? — спросил он, без злости, но с осторожностью. — Ты ведь знаешь.
— Скажи, — повторила она, чуть наклонившись вперёд. — Я хочу, чтобы ты сам сказал.
В её голосе было что-то... Что-то особенное. Не насмешка, не жалость, а интерес. Странный интерес, как будто она ждала чего-то.
Саша сдвинул брови и, немного подумав, пожал плечами.
— Выпал он, — вздохнул он, опуская взгляд. — Из окна.
— Из какого окна? — не отпуская, спросила Делия, тихо, не отводя взгляда.
— Со второго этажа, — сказал он, чуть медленнее. — Когда менял замазку.
Она не ответила, только кивнула. Он вздохнул ещё раз, глубже, и добавил:
— Он тогда болел. Простудился. Когда... — Саша замялся, — когда за тобой прыгнул в реку. В Фонтанку. Помнишь, на празднике?
— Помню, — коротко сказала она.
— А потом... — он замолчал на секунду. — Потом заболел. Долго. Кашлял всё, от жары в расстёгнутой рубашке ходил. Но всё равно полез на подоконник, потому что поручили замазку сменить. И... И не удержался. Упал. И свернул шею.
Он говорил спокойно, почти ровным голосом, но в конце всё-таки сглотнул.
Делия не сразу что-то сказала. Она молчала, и выражение лица её было какое-то странное — не сочувствующее, не удивлённое, даже не печальное. Скорее... Скорее внимательное. Задумчивое. Почти как у взрослого, который складывает в уме важную картину из множества неясных кусочков.
Потом она осторожно положила руку ему на плечо. Тихо, легко.
— Нет, — сказала она тихо, чуть замедляя слова. — Не поэтому он умер.
Саша вздрогнул, обернулся к ней — с изумлением и чем-то вроде детской обиды.
— Как это — не поэтому?
— Я скажу. Только пообещай... — голос её был почти шёпотом, но не растерянным, а твёрдым. — Пообещай, что не будешь на меня сердиться. Что бы ты ни услышал.
Саша замер. Глядел на неё — уже не с удивлением, а с тревогой, как будто впервые почувствовал, что за её словами стоит что-то большее, чем просто рассказ.
— Обещаешь? — повторила она, уже совсем тихо.
Он медленно кивнул.
— Обещаю... — выдохнул он, не совсем понимая, зачем, но уже не в силах не слушать.
— Ты... Ты ведь очень хороший, Саша, — сказала Делия, не глядя на него, будто боялась, что он начнёт смеяться.
Саша насупился.
— Да что ты, — буркнул он и тут же покраснел, даже уши налились цветом. — Перестань.
— Нет. Я серьёзно, — продолжила она, глядя ему прямо в висок. — Ты такой, каким никто не бывает. И я... — она чуть сбилась, но тут же нашла нужный тон, — и я не хочу, чтобы ты думал, что папа твой умер просто так.
Он насторожился. Помолчал.
— Ты же сам сказал, он был у меня в комнате. Счищал замазку со старой рамы. Это было сразу после того, как вас приняли. Мы тогда только переехали, и папа — мой папа, — велел всё привести в порядок. Он был недоволен, как тут жили раньше. Бардак, говорил. И вот он — твой папа, — сидел на окне, с инструментами, аккуратно счищал эту сухую, твёрдую старую замазку...
— Ну, — хмуро сказал Саша, — это я знаю.
— А я тогда зашла. Потому что это была моя детская. И вижу, что в ней чужой человек. Я возмутилась. Сказала, что он не имеет права. Я капризничала. Ну... Как умею. Кричала, чтобы он ушёл.
— И что?
— А он... — Делия посмотрела прямо перед собой, не мигая. — Сначала отвечал мне раздражённо, что, мол, не мешай. Но я не отставала. Я подошла ближе. Дёрнула его за рукав, чтобы он отодвинулся от окна.
Саша напрягся.
— Ну и?..
— А он вдруг повернулся... И сказал мне такое. Что никто не знал. Никто. Кроме меня. Он посмотрел прямо мне в глаза и произнёс вслух... Вот это.
— Что именно? — Саша подался вперёд. — Что он сказал?
Но Делия, будто не слыша его вопроса, продолжала:
— Я оцепенела. Как он узнал это — не понимаю. Наверное, когда вытащил меня тогда из Фонтанки... Что-то увидел. Или догадался. Но он точно знал. И сказал. Я испугалась. Не за себя — за него. Потому что в тот момент, когда он это сказал... Я на него так посмотрела, Саша. Я хотела, чтобы он... Ушёл.
Саша молчал. Только моргнул.
— Он... — продолжила Делия, уже чуть тише, — он посмотрел на меня. Увидел мой взгляд. И отшатнулся. Поскользнулся. Потерял равновесие. И... И всё.
Она замолчала. Саша не шевелился ни одним мускулом и смотрел в пол. Делия осторожно коснулась его плеча.
— Ты чего?
Он не ответил. Делия подошла ближе. Осторожно, будто каждое её движение могло спугнуть воздух между ними. Саша не двинулся. Лицо его было мокрым — но он не плакал. Он глотал слёзы, будто это был стыд, который нужно проглотить, спрятать.
— Так ты... — он поднял глаза, голос дрожал, но в нём было что-то твёрдое, почти взрослое. — Ты хочешь сказать, что это ты... Что это убила папу?
Он произнёс это так, как будто боялся сам себя услышать.
Делия едва заметно качнула головой. Взгляд её был прямой, серьёзный, но не упрямый. Она не защищалась.
— Я... Я не это имела в виду, — сказала она медленно, подчёркивая каждое слово. — Но если ты так подумал... То обвиняй. Я не буду спорить. Пусть будет так.
Саша отвернулся, плечи его дрогнули. Он втянул воздух, потом выдохнул — резко.
— Нет, — сказал он. — Нет... Нет тебе нет прощения.
Делия не шелохнулась. Только смотрела в бок, туда, где занавеска колыхалась от сквозняка. Потом перевела взгляд на него — и беззвучно спросила глазами: «Не простишь?»
Саша кивнул. Но не сразу. И не уверенно. А будто соглашаясь с чем-то трудным.
— Да, — сказал он. — Не прощу.
И тут же добавил, быстро, резко, как будто что-то внутри не дало ему замолчать:
— Потому что не за что прощать! Поняла?
Она не поняла.
— Как — не за что? — прошептала Делия. — Я же... Я же сама тебе сказала, что довела его. Что он испугался меня. Что я...
— Не смей, — перебил он. — Не смей говорить так. Это неправда.
— Но ты же...
— Ты — не такая! — почти крикнул Саша, шагнув к ней. — Ты... Ты ведь добрая! Ты же не злая. И никогда не хотела по-настоящему... Чтобы что-то случилось. Просто ты слишком маленькая тогда была. И... — он запнулся, — И красивая. Даже когда злишься. И даже если кричишь, всё равно...
Он осёкся, тяжело сглотнул и отступил на шаг.
— Я не посмею... — сказал он глухо. — Я не посмею думать про тебя плохо. Потому что ты — хорошая. Понимаешь?
Делия застыла. Она будто вся вжалась в себя, но не ушла, не отвернулась. На её лице появилась тень — не улыбки, нет — чего-то растерянного, ранимого. А потом на глазах выступили слёзы. Она не плакала — просто смотрела на него, как будто не верила, что он это сказал.
Саша молчал. Он был напряжён, как будто держал в себе крик. И только его стиснутые кулаки выдавали, сколько всего он в эту секунду не сказал. Делия долго стояла молча, уронив взгляд, будто всё ещё собиралась с силами. Потом чуть шевельнула губами — одними губами, без голоса — и только со второго раза выдохнула внятно, едва слышно:
— Я никогда не забуду тебя.
Саша поднял глаза. Движение это было медленным, как если бы он решался на него дольше, чем казалось со стороны. Поднимал не просто взгляд — поднимал всё своё внимание, всю тяжесть внутри. И когда, наконец, его глаза встретились с её, в них было что-то, от чего Делия невольно затаила дыхание.
Что-то тревожное.
Не та тревога, что живёт в страхе, а та, что живёт в вопросе без ответа. В его взгляде не было ни укора, ни упрёка, ни просьбы. Но было то детское напряжение, которое появляется, когда слова оказываются слишком крупными для рта, а чувства — слишком острыми для языка. Это был взгляд ребёнка, у которого забрали что-то важное, но он ещё не знает, можно ли попросить вернуть. Или, быть может, уже понял, что нельзя — и потому просто смотрит. Глубоко. Тише, чем молчание.
Он будто не сразу понял, что она сказала. Или — наоборот — слишком хорошо понял. Слишком остро. Так, как дети иногда понимают то, что взрослым хочется спрятать за полутоном. Он не ответил. Но, пожалуй, в том и был ответ.
Делия шагнула к нему. Её движение не имело определённой формы — не было ни хода с гордо поднятым подбородком, ни той игривой надменности, которая раньше будто сопровождала каждый её шаг. В этот раз она просто пошла — как идут не потому, что надо, а потому что больше нельзя стоять на месте. Ноги двигались как-то сами, не спрашивая разрешения. Это было движение без защиты. Без плана.
В этом шаге было всё, чего она избегала до этого. Стеснение. Сомнение. Уязвимость. Ни грации, ни театральности — только тихая, почти невидимая необходимость быть ближе. Почти инстинкт. Шаг, в котором нет гордости — только усталость от попыток выглядеть сильнее, чем есть на самом деле.
Она обняла его.
Не робко, не символически, не так, как обнимают просто «на всякий случай». А крепко. По-настоящему. Обняла так, будто боялась, что он исчезнет, если отпустить. Тонкими руками — руками, которые до этого привыкли сжимать ленточки, подбирать подолы, держать карандаши, — теперь они держали его. И в этих руках дрожала неуверенность, да, но больше — дрожала недосказанность. Всё то, что не было произнесено, всё то, что было пережито между строчек, в паузах, в отведённых взглядах. Эта дрожь не мешала — наоборот, она делала объятие живым.
Она прижалась щекой к его лицу.
Туда, где всё ещё оставалась влага от слёз. Там, где кожа была чуть холодной, как после сильных чувств. Она не пряталась в этом прикосновении, не искала защиты. Она будто старалась сохранить ощущение — как делают дети, когда прижимают к себе любимую игрушку не потому, что боятся, а потому что слишком сильно любят. Она затаила дыхание. Осталась так — не мгновение, а чуть дольше. Чтобы время остановилось. Чтобы эта точка в пространстве не растворилась слишком быстро.
А потом — медленно, почти не решаясь — она чуть-чуть отстранилась. Не резко, не вдруг, а как будто размыкая объятие с внутренним усилием, как человек, который знает: если держать дольше, будет больнее, но если отпустить слишком рано — не успеешь запомнить.
И тогда — осторожно, будто проходя сквозь тонкий лёд тишины — она коснулась его губ. Не как взрослые — с решимостью и значением. И не как дети в сказках, где поцелуй волшебен и всё меняет. А как кто-то, кто прощается. Не только с человеком — со временем, с собой, с тем хрупким пространством, где они существовали вдвоём. Прощание, в котором не было драмы — только тихая, почти невидимая потеря чего-то
