А министр ушёл, как герой провинциальной трагикомедии, с оскорблённым пафосом и комической пунктуальностью!
Джин Йорк, стоявший неподвижно, вдруг сделал шаг вперёд. Его взгляд стал колючим.
— Что это значит, господин Расолько? — спросил он, и в его голосе прозвучала угроза.
— А то! — воскликнул Расолько. — С этим ушло равновесие! Всё! Ничего нет!
Карен что-то собирала с пола.
— Это осколки! — воскликнула она, подняв разбитый бокал. — Всё разваливается!
Музыка застывала в девичьих пальцах, как вода в полынье.
— Диля! — прошептала одна из девочек у пианино. — Куда она подевалась?
Саша проскользнул в кухню, растворившись в ней, как в служебной двери театра.
Расолько стоял посреди зала.
— Вот тебе и театр жизни! — выкрикнул он, его голос был полон горечи. — Всё случилось мимо! Слишком резко, слишком нелепо, слишком узнаваемо!
Княгиня Звягинцева, всплеснув руками, прошептала:
— Он с ума сошёл!
Расолько повернулся к ней, его глаза горели.
— Все вы! — выкрикнул он. — Все вы — мои куклы! А одна — вывалилась из роли! Выбила декорации! Сломала иллюзию!
Он посмотрел на дверь, за которой скрылся Бякин, и его лицо исказилось.
— Если бы не привёл... — прошептал он, но тут же осёкся, не договорив. Просто отвернулся.
И — впервые за весь вечер — кто-то из гостей заметил, как по лицу Расолько пробежала тень, словно ему стало... Ему стало стыдно. Но тут же это выражение исчезло, сменившись привычной гримасой.
— Он какой-то... Какой-то странный, — пробормотал Зарецкий.
— Да уж, — согласился Пороховников. — Но что теперь делать?
Разговоры в зале начинали скатываться в ленивое, почти семейное бормотание. Вдруг с прихожей донёсся глухой стук двери — слишком решительный, чтобы быть случайным. Сапоги, ещё влажные от улицы, зашаркали по паркету. В помещение вошло трое жандармов — в шинелях, с уличным холодом в складках ткани. Один держал список, второй осматривал лица с холодной настороженностью, третий молча прикрыл за ними дверь.
Расолько, стоявший у буфета, громко произнес, обращаясь к ближайшим гостям:
— Смотрите-ка! Какие гости! Неужто за нашим праздником решили присмотреть?
Баронесса фон Штралендорф, побледнев, прошептала:
— Боже мой... Жандармы!
Первый жандарм уже просматривал строки на бумаге, как будто сверяясь не с реестром, а с приговором.
— Артём Стариков! — произнес он, и имя прозвучало без вопроса — скорее, как установленный факт.
Стариков, державший чашку чая, только что взятую из рук гувернантки, замер. Похоже, хотел что-то сказать, но второй жандарм уже стоял слишком близко — не оставляя пространства даже для удивления.
— Вот и настал час расплаты, господа! — воскликнул Расолько, его голос звенел от злорадства. — Неужто кто-то из наших «прогрессивных» друзей оказался не так уж и невинен?
— Тише вы! — прошипела княгиня Звягинцева. — Нас всех пересажают!
— Денис Терехов! — произнес первый жандарм.
Терехов, не отрываясь от тарелки с ягодами, поднял взгляд — медленно, будто знал, что за этим подниманием не будет уже возвращения. Он не задал ни одного вопроса. Только что-то пробормотал себе под нос, слишком тихо, чтобы услышать.
— Что он там бормочет? — спросил купец Пушкарёв. — Прощается с жизнью, что ли?
— Конечно! — выкрикнул Расолько. — Свобода кончилась, господа! Равенство закончилось! Теперь только... Только казённый дом!
Кто-то среди гостей, возможно, из тех, кто наблюдал из-за колонны, недоумённо шепнул:
— А что с третьим? Бякин, кажется, тот самый, что спорил с министром у закусочного стола?
Лакей, стоявший неподалеку, припомнил, как тот ушёл минут двадцать назад, бросив что-то резкое на прощание.
— Да, барин, — пробормотал лакей. — Ушёл он. Резко так.
Один из жандармов, всё так же глядя в список, заметил:
— Тот, похоже, исчез. И очень жаль.
— Вот так всегда! — воскликнул Расолько. — Эти «борцы за народ» — первые бегут, как только пахнет жареным! Не так ли, мистер Йорк? Ваш «друг» оказался трусом!
Джин Йорк, до этого сохранявший каменное выражение лица, вдруг сделал шаг вперёд.
— Господин Расолько, прекратите! Вы выходите за рамки приличий!
— Приличий? — Расолько рассмеялся, неприятным, скрипучим смехом. — О, мистер Йорк! Какие уж тут приличия, когда речь идёт о безопасности государства!
Лиза Розелли, гувернантка Йорков, всё это время стоявшая вблизи, поправила манжету с тем видом, как будто делает это машинально. Она кивнула в сторону задержанных.
— Она что, одобряет? — прошептала одна из дам.
— Или просто понимает, что это должно было случиться, — ответил кто-то другой.
— Неужто и гувернантка в заговоре? — выкрикнул Расолько, его глаза горели. — О, этот дом полон сюрпризов!
Жандармы, тем временем, повели Старикова и Терехова к выходу. Стариков, сгорбившись, шёл молча. Терехов, казалось, даже не сопротивлялся.
— Ну что, господа, — произнес Расолько, когда дверь за задержанными закрылась. — Праздник продолжается? Или теперь будете праздновать... Будете праздновать аресты?
По залу пронёсся вздох облегчения, смешанный с напряжением. Некоторые гости стали поспешно прощаться.
— Какой кошмар! — воскликнула княгиня Звягинцева. — Я немедленно уезжаю!
— И я! — подхватила баронесса фон Штралендорф.
Расолько, довольный произведённым эффектом, громко рассмеялся.
— Бегите, бегите, господа! Но от правды не убежишь!
...666...
Снаружи дома у подножия крыльца стоял Эрл Найт, глядя вверх, туда, где за портьерами всё ещё мерцали окна — беспокойно, как свечи на ветру.
— Ну вот и всё, господа, — негромко произнёс он, чуть поводя плечом под шинелью, — праздник окончен. Хотя я, как видите, на нём так и не побывал.
Рядом с ним топтались двое из филёров — облезлые, взмокшие, один даже в пальто не по росту, и оба с жалкой готовностью посматривать на особняк, будто надеялись, что их вот-вот пригласят внутрь, по кусочку пирога и по глотку «настоящего чаю».
— Жалко, конечно, — пробормотал один, тот, что помоложе. — А ведь у них там... У них там будто бал. И пунш, говорят... С ромом.
Найт медленно повернулся, взгляд у него был тёплый, почти добродушный — только рот не улыбался.
— Пунш, говоришь? — переспросил он, прищёлкнув языком. — С ромом. И пирожки, небось, с лососем? Ах, вы, эстеты в подмётках. Вы туда зачем, интересно, напроситься хотели? Для наблюдения? Или чтобы, извините, посидеть между графиней и гувернанткой и рассказать, как вы однажды арестовывали аптекаря в нижнем белье?
Босяк вздрогнул, виновато спрятал руки в рукава.
— Да не то чтобы... Мы же по делу... Если что...
— По делу вы — вот тут, — Найт ткнул пальцем в воздух между ними, будто пронзая невидимую черту. — Здесь и стойте. А наблюдать за праздниками — дело, как видите, тонкое. Вот Расолько справился. Без пунша. Без ромовых булочек. Просто — пришёл, заметил, и привёл. Как дрессировщик.
— Пастух, ваше благородие? — осмелился старший, не то в тон, не то от глупости.
Найт сощурился.
— Пастух... Нет, слишком благородно. Я бы сказал — крысолов. Из Гамельна. Дунул в дудку — и пошли за ним, кто с листовками, кто с бомбой за пазухой. И ведь идут охотно.
Карета хрюкнула тормозами — Стариков и Терехов уже были внутри, один из жандармов закрыл за ними дверцу, не громко, но решительно.
— Будут ли с них сведения? — поинтересовался помощник, чуть потупив взгляд.
— Со всех что-нибудь будет, — отозвался Найт. — Один заговорит — из упрямства. Второй — из испуга. Главное — слушать правильно. И не перебивать.
Он сделал шаг вперёд, скользнул взглядом по фасаду особняка.
— Интересно, Йорк, — произнёс он, будто в воздух, — когда вы вызывали своих гостей, вы ожидали кого угодно. Кроме нас. Но мы — как тени в доме: не зовут, а приходим.
Потом, не меняя интонации, обратился к босякам:
— Пишите отчёт. Без риторики. Без эпитетов. Слова «торжественно», «паника» и «холодный ужас» вычеркнуть. Напишите лучше: «Гости несколько обескуражены». Пусть читающий сам додумывает. Это безопаснее.
Он помолчал, затем снова тихо, почти ласково:
— А Расолько... Пусть продолжает до поры до времени. Он грязноват, но талантлив, о, чудо как талантлив!
Карета с задержанными тронулась, скрипнув рессорами, и глухо покатилась прочь. За ней — вторая, с помощниками и офицером охранки, который ещё в дверях обменивался короткими фразами с кучером. Эрл Найт не обернулся — он никогда не оборачивался, когда дело уже было сделано.
...666...
В доме, как после удара в большой барабан, наступила неловкая тишина, которую вдруг прорезал странный, подавленный шум — не гул, нет, скорее скупое шевеление тел и взглядов. Кто-то закашлялся, один мужчина опустил в чашку ложку так громко, что все вздрогнули. В дальнем углу зазвенела посуда — официант, дрожащими руками, пытался унести поднос с пирожными, но один из тарталеток соскользнул на пол.
— Безобразие! — выдохнула баронесса фон Штралендорф, уже стягивая перчатки. — Это просто... Это просто безобразие!
— Аресты, на детском празднике! — подхватила другая, прижав платок к губам. — Кто этих людей вообще пригласил?
— Это что, заговор? Прямо у нас под носом? — донеслось от колонны, где жались двое юнкеров.
— А я ведь говорила, — обиженно буркнула княгиня Звягинцева. — Ещё утром говорила, что этот Стариков мне подозрителен. Глаза у него бегают.
— Да это... Это всё из-за этого Расолько! — рявкнул купец Пушкарёв. — Он же водил с ними хороводы! Что-то подозревал, верно?
— Расолько?! — переспросили сразу двое. — А где он?
— А он... Он исчез, — заметил кто-то, — после того, как ушли жандармы.
Карен, стоявшая у подноса с остывшим чаем, не отвечала. Она смотрела вперёд, на пустую середину зала, где только что стояли жандармы. Её пальцы сжали край скатерти так крепко, что суставы побелели. Джин тихо подошёл сбоку и положил руку ей на плечо — осторожно, словно проверяя, не хрупкое ли стекло. Но она не шелохнулась.
— Лиза, — произнесла Карен, глядя в никуда, — объяснись.
— Миссис Йорк... — начала гувернантка, и в голосе её была странная смесь формальной мягкости и сухой определённости. — Полагаю, вы имеете право знать. Моё пребывание здесь... Оно имеет не только воспитательные цели.
— Что? — Карен резко обернулась, — Что ты хочешь этим сказать?
— Что мне было поручено... Было поручено наблюдать, — чётко произнесла Лиза, — не доносить. Наблюдать. Мною никто из гостей не был обозначен. Никто не был скомпрометирован лично. Но моё назначение — отнюдь не только педагогическое.
— Боже... — выдохнула Карен, — Ты хочешь сказать, что ты шпионка?
— Нет, — спокойно сказала Лиза. — Я представитель. Временно введённая. По просьбе... По дипломатической инстанции. Это не тайна, миссис Йорк. Только недосказанность.
— Ты лгала мне. — Голос Карен стал глухим. — Всё это время...
— Я работала, — отозвалась Лиза. — Ваша дочь здорова. Ваш дом в порядке. Всё остальное — вторично.
— Это предательство, — Карен отступила на шаг, как от плевка. — И ты даже не стыдишься.
Джин не проронил ни слова. Он смотрел на Лизу долго, будто что-то вспоминал. Потом тихо проговорил:
— Значит, всё это было не случайно. И всё уже началось. Нам остаётся догонять.
А в зале по-прежнему шевелились гости — одни уже выходили, не прощаясь, другие шептались,
