всему двору. — Нас, дескать, ожидают! Надеюсь, угощение будет не хуже, чем в «Медведе»!
Лакей, сдержанно кивнув, указал на веранду. Бякин мялся, оглядывался по сторонам, то и дело поправляя свой поношенный пиджак. Терехов, будто на даче, заложил руки за спину и стал изучать табурет с компотом, с видом человека, постигшего дзен и глубоко задумавшегося о сути яблок.
Расолько же молчал, его глаза-фотоаппараты впитывали всё: лица, жесты, выражения, расстояние между людьми и блюдами, часы на стене, книги на полке, угол наклона свечей.
Фабрикант Пороховников, стоявший у окна с бокалом шампанского, бросил взгляд в сторону Джина, который как раз беседовал с господином Смитом.
— Что же это, господин Йорк? — пробурчал он, скорее себе, чем кому-либо, но достаточно громко, чтобы услышали соседи. — Неужто вечер наш превратился в сборище кого попало? Кто вообще допустил такую вольницу?
Княгиня Звягинцева, подслушав, добавила, прикрыв рот веером:
— Я вижу, Йорк и правда решил распахнуть двери для всех. Непозволительная вольность! Где же правила приличия, Теодор Иванович?
В её тоне сквозил упрёк: то ли в адрес Йорка, то ли ко всем сразу — что же это, дескать, за праздник, если в доме появляются гости без породы, без манжет, без фильтра?
Анна Львовна чуть напряглась, лицо её словно на миг застыло; Сергей Петрович, державший в руке стакан, не отпил, только поставил его на подоконник. В зале пробежал лёгкий ропот — не слова, а движения, взгляды, шорохи ткани.
Йорк, услышав обрывки разговоров, вышел вперёд — спокойно, ровно, чуть вызывающе. Он не прятался, не извинялся: напротив, держался уверенно, с достоинством, как человек, знающий своё место. Светлый жилет — почти церемония, отсутствие шляпы — как жест. Он говорил негромко, но голос его заполнил зал, как если бы в комнате зазвучал медный инструмент — не гневно, но отчётливо.
— Господа! Дамы! — произнёс он, и его английский акцент придавал словам особый вес. — Мой дом сегодня открыт для всех. Мы собрались здесь, чтобы отпраздновать день рождения моей дочери Делии Йорк. А разве можно праздник омрачать условностями?
Он окинул взглядом собравшихся, останавливаясь на Старикове и его спутниках, затем на Пороховникове и княгине Звягинцевой.
— Я не считаю уместным взвешивать людей по воротничкам или происхождению. Нас приглашают не имена, а живые, мыслящие, чувствующие люди. Дом сегодня открыт, — повторил Йорк, — и, значит, хлеба никто не должен быть лишён. В этот день все равны перед духом праздника!
Кто-то, недовольный, что-то пробормотал — слово вроде «пафос» всплыло и сразу же утонуло в общей тишине. Никто не возразил вслух. Княгиня Звягинцева лишь фыркнула, поправляя веер, и прошептала господину Смиту:
— Что я говорила? Чистый... Чистый американизм!
Пороховников лишь передёрнул плечами и отошёл к буфету, будто фыркая в сторону, но не желая обострять. Он взял ещё один бокал шампанского, отвернувшись, словно всё это было ему не по душе.
— О, что-то наклёвывается! — вдруг прошипел Расолько, достаточно громко, чтобы вздрогнула стоявшая рядом баронесса фон Штралендорф, с лицом, похожим на сушёное яблоко.
— Что вы сказали, милостивый государь? — пробормотала она, поправляя свой ридикюль.
— Ах, баронесса! — Расолько склонил голову, его улыбка была елейной, как прогорклое масло. — Я лишь восхищаюсь. Восхищаюсь тем, как тут... Как тут всё необыкновенно! Словно не в Петербурге, а где-нибудь в Америке, где, говорят, и кухарка может обедать с князем!
Баронесса фыркнула, её ноздри затрепетали.
— Вот уж! Кухарка? Ну нет! Это уж слишком!
Расолько игриво подмигнул ей.
— А взгляните-ка, баронесса, — он еле заметно кивнул в сторону чайного стола, где Бякин с видом голодного пса отхлёбывал кисель прямо из черпака, а Стариков, чавкая, набивал рот пирожным. — Это, часом, не те ли самые... Самые демократические нравы?
Княгиня Воронцова, подслушавшая этот разговор, поспешила присоединиться.
— Боже мой, да это же... — она запнулась, не находя слов. — Это же просто... Это же просто непозволительно! Что подумают о нас, мистер Бернхард?
Мистер Бернхард лишь буркнул:
— Да уж, графиня. Необычное зрелище.
Расолько повернулся к Бякину и Старикову, чуть склонив голову, и голос его зазвучал, как скрип не смазанной телеги.
— Позвольте представиться! Журналист Расолько. Я собираю материал для статьи о... О прогрессивных веяниях. Скажите, господа, — он чуть склонил голову, его голос был елейным, — вы, стало быть, из числа... Из числа тех самых, кто ратует за равенство? Что же, похвально, похвально! А чем вы, собственно, занимаетесь? Какие у вас идеи, кроме... Кроме употребления киселя?
Бякин, оторвавшись от черпака, оглядел Расолько мутными глазами.
— А тебе чего, милок? Чего привязался? Кисель, он и есть кисель. Душа от него радуется. А идеи... Идеи, они в голове, не на языке.
Стариков, дожевав пирожное, вытер губы рукавом и громко ответил.
— Идеи? Да самые что ни на есть! За народ мы! За справедливость! Чтобы всякий, как мы, имел право тут жрать, сколько влезет, а не поклоны бить этим... — он махнул рукой в сторону фабриканта Пороховникова, который, заметив жест, ещё больше нахмурился.
Расолько радостно потёр руки.
— Прекрасно! Просто прекрасно! А то ходят слухи, что некоторые из вас, — он понизил голос до заговорщицкого шёпота, но так, чтобы все вокруг слышали, — и вовсе не за мирные идеи ратуют. Неужто поклеп?
Терехов, оторвавшись от дверной ручки, которую он скрупулезно изучал, вдруг повернулся, его глаза горели.
— Поклеп! — хрипло произнёс он. — Мы за народ. А кто против народа, тот и...
Он не договорил, но его взгляд был красноречив, а кулак сжался. Несколько дам, стоявших поблизости, испуганно отшатнулись.
Расолько удовлетворённо усмехнулся, бросив взгляд на Пороховникова, который нервно поглаживал усы, и на княгиню Звягинцеву, чей веер дрожал в руке.
— И кто кого здесь больше боится — эти купчишки троицы, или троица купчишек? — едва слышно пробормотал он, но так, чтобы стоявшее рядом господа, среди которых был и купец Пушкарёв, услышали.
Пушкарёв, кряжистый, с нафабренными усами, хмыкнул.
— Нынче, господин журналист, иная публика пошла. Не то что раньше.
Месье Дюбуа, пожилой французский коммерсант, поддакнул ему, отхлёбывая шампанское.
— Oui, monsieur! C'est la vie!
Расолько отошёл от них, направляясь к окну, где Джин Йорк всё ещё беседовал с Пороховниковым и Зарецким.
— Я, конечно, понимаю, мистер Йорк, — говорил Пороховников, стараясь говорить тихо, но его негодование сквозило в каждом слове, — но ведь... Но ведь это уже переходит все границы! Эти люди... Их же в приличное общество и на пушечный выстрел нельзя подпускать! Что подумают... Что подумает княгиня Звягинцева? Она же немедленно уедет!
Зарецкий, согласно кивая, оглянулся на приближающегося Расолько, но тут же отвёл взгляд.
— Репутация, — пробормотал он, — это же не пирожок с капустой, её заново не испечёшь.
Расолько, подойдя вплотную, словно случайно, резко остановился.
— Ах, репутация! — воскликнул он, глядя прямо в глаза Пороховникову, его голос зазвенел, привлекая внимание. — Как же это верно, уважаемый Теодор Иванович! Ведь она, репутация, такая хрупкая вещь. Стоит лишь подуть ветру... Или, скажем, правде, — он сделал многозначительную паузу, наслаждаясь выражением ужаса на лице фабриканта, — и она рассыплется в прах! Особенно, если в доме уважаемого адвоката вдруг обнаруживаются... Неблагонадёжные элементы, не так ли? Что скажут газеты, а? О «благотворительности» и «равенстве»?
Джин Йорк, до этого сохранявший спокойствие, чуть заметно нахмурился, его взгляд встретился с ледяным взглядом Расолько. Пороховников побледнел, как мел. Зарецкий оторопело смотрел на него.
Расолько, наслаждаясь произведённым эффектом, повернулся и окинул взглядом весь зал, словно осматривая поле предстоящей битвы.
— Вижу, вижу, господа, — громко произнёс он, обращаясь ко всем. — Какой простор для пера журналиста! Столько... Столько новых лиц! Столько... Столько неожиданных встреч! Ах, этот Петербург!
В глубине дома мелькнула Карен — лицо натянутое, жесты быстрые, хозяйственные.
— Пелагея! — позвала она служанку, её голос звучал напряжённо. — Где пирожные? Почему стол не поправлен? Всё должно быть под контролем, иначе развалится всё!
Расолько ухмыльнулся, его глаза блеснули холодным, мертвенным светом.
— О, миссис Йорк, — пробормотал он себе под нос, но так, чтобы стоявшая рядом баронесса фон Штралендорф услышала, — недолго вам осталось прятать своих скелетов в шкафу. Скоро все узнают, что за змею вы пригрели на своей американской груди! И ваш дом, ваш грёбаный праздник, будет вонять позором так, что ни одна лаванда не перебьёт!
Баронесса, услышав это, округлила глаза и поспешно ретировалась.
Карен, заметив взгляд Расолько, вдруг остановилась. Её глаза, полные какой-то скрытой печали, встретились с его. На долю секунды. Ей показалось, что она увидела в его глазах не просто любопытство, а что-то холодное, хищное, и на секунду по её телу пробежал озноб. Она поспешно отвернулась, поспешив к слугам.
Расолько же, поймав этот мимолётный испуг, удовлетворённо усмехнулся.
— Да-да, бойтесь. Все вы будете бояться. Иначе и быть не может. Ведь я, Расолько, вижу вас насквозь. Вижу всю вашу гниль. И я её вытащу наружу, чтобы вы ею подавились. — Он сделал ещё шаг, приближаясь к центру зала, словно хищник, выбирающий добычу, или палач, приближающийся к эшафоту, выбирая, кого бы ещё спровоцировать.
Тем временем Делия, главная виновница всего этого торжества, с у старинного пианино. Вокруг неё собрались девочки, их лица светились предвкушением.
— Диля, ну сыграй же! Вторую рапсодию Листа! Ну, пожалуйста! — умоляла одна из них, с длинной косой и бантом.
Делия села, положила тонкие пальцы на клавиши, но не сыграла ни ноты. Просто вздохнула — тяжело, почти по-взрослому.
Расолько, словно тень, возник рядом.
— О, что это мы? — громко произнес он, обращаясь к девочкам, но так, чтобы слышал весь зал. — Неужели юная барышня так скромна? Или, быть может, музыка Листа слишком... Слишком бунтарская для нашего общества?
Баронесса фон Штралендорф, проходившая мимо, остановилась.
— Что за чушь вы несете, милостивый государь? — прошипела она, её лицо-яблоко сморщилось ещё больше.
— Ах, баронесса! — Расолько склонил голову, его улыбка была елейной. — Я лишь восхищаюсь. Юная мисс Йорк так серьёзна. Никакой истерики, никакого дурашливого лепета. Подозрительно умна, не так ли? Небось, не сказки Пушкина читает, а что-то потяжелее?
В этот момент Карен, подойдя к дочери, тихонько позвала:
— Диля, тебя ждут. Прости, дорогая, но нужно отойти.
Делия встала, тихо извинившись перед девочками, и последовала за матерью.
Расолько обернулся к Джину, который стоял у окна с фабрикантом Пороховниковым.
— Мистер Йорк! — громко окликнул он. — Какой пронзительный взгляд вы бросили на свою дочь! Прямо как... Как будто вы ожидаете чего-то важного! Не так ли?
Джин Йорк, нахмурившись, лишь покачал головой.
— Господин журналист, вы, кажется, слишком много воображаете.
— О, неужели? — Расолько усмехнулся. — А мне вот показалось, что вы с дочерью понимаете друг друга без
