усмехнулся — сухо, едва заметно. Усмешка была горькой. Если чего и следовало бояться, так не охранки, а дружеской безалаберности. Этот квартет, не ведая того, мог натворить больше бед, чем целая рота жандармов. Их горячность, их небрежность, их беспечный смех могли обернуться катастрофой для всех.
С этим ощущением, которое давило на грудь тяжелее любого груза, он аккуратно сложил карту, убрал её обратно в саквояж. Замок щёлкнул глухо, словно запирая в себе не только револьверы и бумаги, но и его тревожные мысли. Он поднял саквояж, взял его в руку — теперь он чувствовал его вес, вес долга и опасности. Цацырин зашагал быстро — надо было успеть на Николаевский вокзал. Каждый шаг отдавал уверенностью, решимостью, какой-то внутренней сталью.
Сергей Цацырин исчез за углом, поглощенный суетой петербургского утра, оставив за собой лишь лёгкий шелест ветра, пронёсшегося по мостовой. Его путь лежал на восток, к далёкому Акатую, а судьба — к неизведанным испытаниям.
Наша юная героиня переживает Крушение Своей Жизни
В это время в каморке Охранного отделения на Фонтанке стояла страшная вонь. Перед Эрлом Найтом, переминаясь с ноги на ногу, маячили двое.
— Ну, что там у тебя? — голос Найта был тих, но в нём звенела сталь.
Юнец по кличке «Шельмец», сбивчиво начал, почесав грязной рукой затылок. От него несло вчерашним перегаром и чем-то гнилым.
— Так-с, ваше благородие... Вычифлили мы этих... Троих. Бякин, Терехов, и ещё один, Царицын что-ли...
— Цацырин? — Найт повернул голову. В его глазах мелькнул интерес, холодный, как сталь. — Он-то как к ним прибился? Вроде не из вашей шайки.
— Он, правда, теперча... В фтороне... — Шельмец замялся, его шепелявость усилилась от волнения. — Куда-то дальфе двинул, фам по фебе. А эти двое... И ф ними ещё кто-то... К Йоркам держат путь. К американцам, фначит.
Найт, едва заметно скривив губы, повторил: «Американцы».
— Что же, выходит, у тех вход свободный? Прям-таки проходной двор, а не дом?
— Так точно, ваше благородие! — юнец чуть осмелел. — У американцев нынче прафдник, день рофдения дочки! Всё открыто, говорят, в газетах фами родители приглашали гостей. У нас-то фвои люди фсё разведали, разумеетфя...
Второй, сутулый, вдруг поднял глаза. Его взгляд был мутен, и он забормотал, покачиваясь. От него пахло застарелым потом и дешёвой махоркой.
— Праздник... Праздник... Все танцуют и поют... А потом берут — бегут. Как с пожара. А я знаю. Я видел. Как они... Как они приходят за душами...
Найт лишь чуть заметно дёрнул уголком рта, не произнеся ни слова. Привык он к таким «особенностям» своих агентов. Чем безумнее, тем меньше вопросов задают.
— А этот... Кто с ними? Журналист, поди? Расолько, не так ли? — голос Найта был ровным.
— Он фамый, начальник. Идёт ф ними, будто бы фвоим фчитает, фсё фапифывает, фсё поглядывает... И по фторонам, и в лица. Гафета его... Вроде бы «Фанкт-Петербургфкие федомости»...
Эрл наконец отстранился от окна, подошёл к столу и, не торопясь, сел. Нога на ногу, руки сцепились на колене.
— Значит, — произнёс он, почти размышляя вслух, голос его был тих и ровен, — в городе, где каждый за каждым, где каждый вздох под контролем, появился некий господин Расолько. С блокнотом в руке. Исполняет роль и наружки, и доносчика, и, быть может, следователя.
Он сделал паузу, его взгляд, хоть и казался добродушным, проникал в самую суть.
— Прогуливается под ручку с теми, кого давно пора бы задержать. Да ещё и к американцам направляется, будто по приглашению. И всё это — без санкции.
Интонация его не изменилась, но в глазах мелькнула тонкая усмешка, холодная, как лёд:
— Интересно, как таким выражают признательность — грамотой, чашкой лимонного чая или премией за содействие по статье сто двадцать девятой? За несанкционированную осведомительную деятельность?
Босяки сдавленно хмыкнули. Смех их прозвучал приглушённо — как вздох, прерываемый опаской. Второй вновь забормотал, покачиваясь:
— Грамота... Да, грамота... А на ней кровь... Красная... Как томатный сок...
Найт не обратил на него внимания. Его голос стал жёстче.
— Слушайте сюда. Следить — за всей троицей, не мешая журналисту, но настороженно. Если станет уходить в сторону — сразу сообщить. И чтобы имя его, Расолько, было внесено в список. Немедленно. Любые ревности, не подкреплённые приказом, подозрительнее, чем закладка в фонарном столбе. Это касается любого, кто суёт нос не в свои дела. Поняли?
Оба кивнули. Шельмец, словно боясь открыть рот, лишь просипел.
— Поняли, ваше благородие.
Найт чуть расслабил плечи. Затем, уже тише, добавил, будто бы только для себя, его взгляд устремился в пустоту:
— Самые опасные — не те, кто кидают бомбы, а те, кто слушают. А этот, по моим ощущениям, слушает слишком внимательно. Он умеет находить то, что скрыто от глаз.
Сказав это, он потушил лампу. Каморка погрузилась в полумрак. Босяки, словно призраки, растворились в тени, оставив за собой лишь запахи перегара и страха.
...666...
К полудню у дома Йорков, что на Кирочной, толпа начала собираться, словно по волшебству. Едва разошлись с утра газеты, где незаметным абзацем сообщалось о «благотворительном приёме в доме уважаемого американского адвоката Юджина С. Йорка, известного своими связями с русским купечеством». Финт удался: городская публика, знающая, где хлеб мягче и разговоры безопаснее, откликнулась мгновенно.
Пёстрые шляпы, отглаженные сюртуки, восторженные гувернантки и благоуханные юнкера перемешались у калитки с приличными лицами из более взыскательного круга — особенно теми, кто хоть раз пересекался с Джином Йорком по делам. Среди последних, выделяясь тонкой осанкой и неуловимой светскостью, прошла Анна Львовна Головина — в светлом, тщательно скроенном платье, с воротником, отделанным кружевом, чуть затеняющим упрямый подбородок. За ней, на полшага позади, шёл Сергей Петрович Мальцев — высокий, сдержанный, бывший офицер, ныне управляющий фабрикой, с тем самым выражением на лице, которое мужчины носят в суде и на похоронах: уважение, досада, готовность ко всему.
Они шли медленно, будто не желая торопить день, но взгляд Мальцева выхватывал детали — не из любопытства, а скорее по привычке проверки. От всей этой неторопливости, от ощущения праздника, на душе оставался горький осадок: задержку с бумагами он Джину не простил. Тогда, в конце апреля, им обещали, что черновики будут готовы «через пару дней», — прошло уже больше двух недель.
— Приёмы, значит, устраивает с таким усердием, — пробормотал он себе под нос, так, что услышать могла только Анна Львовна, — а вот дела чужие оставляет незавершёнными. Непорядок.
В словах не было гнева, только настороженность — та самая, что Анна Львовна узнавала безошибочно. Ей не хотелось продолжения. Всё в этом дворе — голоса, ваниль, шум детей и запах горячих пирожков — будто принадлежало другой жизни. Той, в которую не надо было приносить усталость тяжб и расчётливые упрёки.
— Сегодня ведь праздник, Серёжа, — прошептала она, пытаясь сгладить напряжение. — Хоть раз бы без споров.
Он едва заметно кивнул, но взгляд остался холодным, устремлённым вперёд.
К калитке они подошли почти одновременно с новой волной гостей. Джейк, стоявший у входа, что-то заметил, кивнул, что-то сказал Джину, который как раз приветствовал какого-то почтенного купца. Тот обернулся, удивился, поднял брови, но сразу же взял себя в руки и пошёл им навстречу.
— Анна Львовна! Сергей Петрович! Какая приятная неожиданность! — Джин говорил с вежливой улыбкой, уверяя, что рад видеть, хоть и не ожидал. — Искренне рад.
Мальцев не ответил рукой на протянутую ладонь Джина, лишь коротко кивнул.
— Было бы ещё радостнее, господин Йорк, — заметил он, почти без интонации, — кабы дела не оставались подвешенными.
Джин, казалось, не обиделся. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он лишь улыбнулся ещё шире.
— В праздничный день особенно важно укреплять доверие, Сергей Петрович. Дело под контролем. Первые бумаги обещают к концу недели. Это же главное, не так ли?
— Обещали к началу мая, — напомнил Мальцев, его голос был сух.
Джин усмехнулся — коротко, почти весело, словно этот довод был ему забавен.
— Ну, так и был ведь май! Восемнадцатое — вполне в рамках допустимого. Срок — дело тонкое, особенно в нашей бюрократической стране.
Анна тронула Сергея за локоть.
— Сегодня ведь праздник, Сергей Петрович. Остальное — потом.
Он не спорил. Лишь кивнул и пошёл за ней во двор, в гущу гостей, не оглядываясь на Джина Йорка, который продолжал стоять у калитки, приветствуя вновь прибывших с неизменной вежливостью. Праздник в доме Йорков на Кирочной уже набрал силу, подобно бурлящему котлу, из которого доносился многоголосый гул. В просторных залах и на веранде, среди ажурных узоров кованых перил и цветущих клумб, смешались люди разных сословий и национальностей, будто сошедшие со страниц толстого романа.
Графиня Воронцова, чьи бриллианты на шее искрились ярче, чем утреннее солнце, томно вздохнула, обращаясь к сиятельному господину, что, казалось, только что прибыл из Лондона.
— Ах, мистер Бернхард, — проворковала она на безупречном английском, едва прикрывая веером свои пухлые щеки, — эти американцы... Так необычно, не правда ли? Эта их... Эта их свобода нравов. Никаких формальностей!
Мистер Бернхард, представительный тучный джентльмен в летах, хмыкнул, поправляя манжету:
— Да, графиня. Зрелище впечатляющее. Но, надо признать, их гостеприимство... Бодрит. В отличие от наших крепких английских чаёв. Хотя я, скажу вам прямо, очень скучаю по настоящему крепкому чаю.
В другом углу, пожилой французский коммерсант, месье Дюбуа, с лицом, испещренным морщинами, как старинная карта, отхлёбывал шампанское и оживлённо беседовал с купцом второй гильдии Игнатом Савельевичем Пушкарёвым.
— Quelle ambiance! — восклицал Дюбуа, размахивая рукой. — Это же просто дивно! В Париже такого не увидеть! Все эти люди, такие... Такие живые!
Пушкарёв, кряжистый, с нафабренными усами, рассмеялся, отчего его живот затрясся.
— Живые, месье, — ответил он басистым голосом. — Особенно те, кто нынче с фабрик да заводов пожаловал. Нынче-то Йорк, говорят, со всеми дружен.
Анна Львовна Головина, стоя с Сергеем Петровичем Мальцевым у одной из мраморных колонн, едва заметно вздохнула.
— Право, Сергей Петрович, — прошептала она, стараясь перекричать гул голосов. — Кажется, весь Петербург решил удостоить Йорков своим вниманием. Неужели эти американцы так быстро вошли в милость?
Мальцев, с непроницаемым выражением лица, лишь покосился на шумную толпу.
— Милость, Анна Львовна, нынче переменчива, как погода. Скорее, дело в их... В их предприимчивости. Или в умении создавать видимость.
Именно в этот момент, словно по сигналу, во двор вошли они: Стариков, Бякин, Терехов и в самом центре — Расолько, шагавший с важностью полковника, прячущего под френчем бомбу. Только бомба у него была — бумажная: блокнот, карандаш, и взгляд, каким могли бы мерить расстояние до плахи.
Стариков — в ярко-белой рубахе, уже слегка потной на груди, — сразу направился к лакею у входа, отчего-то протягивая ему руку для рукопожатия.
— Приятель господина Йорка! — громко объявил он, словно давая знать о себе
