единственного.
Коснулась — и замерла. Как будто внутри происходило нечто, что нельзя выразить жестами. Как если бы этот поцелуй был её единственным шансом быть по-настоящему понятой — хотя бы раз, хотя бы на секунду. Понятой без слов, без объяснений. Без условий.
Саша не шевельнулся.
Он не отпрянул, не испугался. Не было и удивления. Только дыхание изменилось — чуть глубже, чуть тише. Он вздохнул так, как вздыхают взрослые, когда не хотят, чтобы кто-то заметил, как им трудно. Когда всё внутри дрогнуло, но лицо остаётся спокойным. Не потому что ничего не случилось — а потому что всё уже произошло.
Делия отступила на шаг, потупившись.
— Иди, — сказала она тихо. — Пожалуйста. Я... Если ты увидишь, как я плачу... Я не смогу.
Саша кивнул. Один раз. Без слов. Потом разжал стиснутые до белизны кулаки, тихо повернулся и вышел.
Он прошёл по прихожей, тише некуда, будто не по полу шёл, а по воздуху, стараясь не задеть взглядом ни вещей, ни стен. Пахло ещё вчерашним: бисквитами, лавандовой пудрой, вином, выдохшимся на дне бокалов. Запах уже не звал — оставался, как напоминание, как остаточный свет после праздника.
На полу, у самой двери, лежала забытая кем-то перчатка. Кружевная, чуть смятая. Он посмотрел на неё — и прошёл мимо. Поднять — значило признать, что кто-то ещё здесь останется. А он уходил.
У выхода, как и всегда в нужный момент, стояла Пелагея. В своём вечном ситцевом переднике, в платке, сдвинутом на ухо, она возилась с шалью, которой оборачивала какой-то свёрток. Увидев Сашу, встрепенулась:
— Господи, вот ты где, а я уж думала, наверху ты, — заторопилась она, будто оправдываясь. — Все ушли, понимаешь, кто в чём был, а гости... Ах, Господи, и вещи-то по всему дому, как после пожара.
Она порывалась сказать ещё что-то, но, заглянув Саше в лицо, замолчала — на долю секунды, но всё поняла.
— Идём, пташка моя, — сказала она уже тише. — Не тяни, не то застудишься. Гляди, на улице-то мокро, сквозняк, а ты... — Она прижала свёрток к груди, поджала губы. — Ну, что же. Вот и вышло. Как во сне дурном. Никак не подберу слов.
Саша молча кивнул. Он не мог — не хотел — говорить. В горле было пусто, а в груди что-то дрожало, будто внутри сидела птица, сбившаяся с пути.
Пелагея поправила его воротник, встряхнула за плечо, чуть ласково:
— Ладно-ладно. Не держи в себе, слышишь? Не держи. Она... Она же слишком богатая для тебя. И ты ещё... А кто знает, как жизнь повернётся? Может, всё-то ещё переменится. Только ты мне береги себя, родной. А то я — знай — живого места на тебе не оставлю, если простудишься. Угу?
Он вдруг крепко взял её за руку. По-детски. Пальцы холодные, но сильные. Пелагея ахнула — не от боли, от неожиданности. Потом кивнула и ничего не сказала.
Он вышел. Дверь за ним закрылась медленно. Снаружи пахло сырым камнем и пеплом. Он не обернулся. Потому что знал: стоит только глянуть назад — всё рухнет.
...666...
На следующее утро доктор Луи Хастингс, задержавшись на пороге особняка Люлюковых, снял перчатки с чуть нарочитой неспешностью — не потому, что торопился, а, напротив, подчеркивая в каждом движении ту выверенную неторопливость, с какой входят не в дом, а в спектакль, роль в котором давно и твёрдо закреплена. Дворецкий, услышав знакомый стук, поспешил отворить двери, почтительно склонив голову, — настолько выразительно, что доктор, скользнув взглядом по его темени, не удержался от лёгкой усмешки.
— Её сиятельство в гостиной? — негромко осведомился он, стряхивая с манжеты след уличной пыли.
— Разумеется, доктор. Уже третий раз велела подогреть чай. Беспокоится, не задержались ли вы в иных... В иных местах.
— Беспокойство — половина исцеления, — заметил Хастингс, проходя внутрь. — Остальное, как известно, стоит девяносто три рубля за бутылочку.
Он говорил тихо, но с таким оттенком в голосе, что лакей сдержал ухмылку, хотя уголки рта предательски дрогнули. Хастингс тем временем шагнул вглубь, по коврам, хищно глушившим звук шагов, и оказался у приоткрытых дверей гостиной, откуда доносился негромкий перебор страниц — вероятно, госпожа Люлюкова терпеливо листала журнал, притворяясь, будто случайно оказалась в кресле в столь ранний час.
— Прошу прощения за задержку, мадам, — проговорил доктор, мягко входя. — Погода сегодня противоречивая: снаружи дождь, внутри же, смею предположить, надвигается фронт тревог?
Татьяна Люлюкова, сидевшая в глубоком кресле, обернулась с видом страдалицы, что из деликатности не упомянула, как долго уже ждёт. На ней был тот самый капот, что год назад она называла «домашним недоразумением», но с тех пор, по необъяснимой причине, носила его чаще всех остальных.
— Ах, доктор, — промолвила она, откладывая журнал, — я уж начала думать, что вы меня совсем забыли. А между тем, мои тревоги не исчезли. Напротив, стали острее. Погода? Возможно. Но, скорее... Скорее это общее напряжение. Как кольцо — невидимое, но ощутимое, сжимающееся вокруг меня.
— Интересно, — отозвался он, устраиваясь в кресло. — И куда именно давит это кольцо?
— Сюда, — она коснулась виска. — И вот сюда, — с театральной грацией прижала ладонь к сердцу.
— А между этими двумя пунктами — всё в порядке? — поинтересовался он с вежливым скепсисом.
Она вздохнула, словно тщательно проверяя внутренние ресурсы на предмет нарушений.
— Бессонница, доктор. Не то чтобы не сплю — боюсь не уснуть. А потом боюсь проснуться. Всё как в тумане. Вялость, тоска… А он… — её лицо на мгновение вытянулось. — Он, представьте себе, всё никак не может найти времени. То командировки, то заседания. Словно швейцарский воздух — не вопрос жизни, а просто каприз.
Хастингс чуть наклонил голову:
— Печально. Особенно учитывая, что ваш случай — один из тех, когда климат имеет решающее значение. Вы не просто устали, мадам. Ваше тело требует перемены: моря, гор, чистого воздуха. Я бы даже сказал — разреженного.
Она откинулась на спинку кресла:
— Ну вот, вы тоже. А он только хмурится и шепчет себе под нос: «Женева, Карлсбад… полгода?!» — будто это я прошу его отправить меня в Багдад на дирижабле.
— Увы, мадам, — Хастингс вздохнул, — мужчины часто воспринимают заботу о здоровье супруг как личную жертву. Особенно, если она сопряжена с телеграммами, расходами и — не дай бог — оформлением виз.
— Ах, доктор… — она притворно всплеснула руками. — Но ведь вы уверены, что отдых действительно необходим?
— Необходим? — он усмехнулся. — Я бы сказал — единственно возможен. Всё остальное — только отсрочка. Курорт — это не прихоть, а терапия. И, между прочим, самая надёжная. Ни одна микстура не даст того, что даёт месяц тишины и соли в воздухе.
Она задумчиво провела пальцем по вышивке на платье:
— Значит, если я не уеду… всё может только ухудшиться?
— Увы, мадам. Ваше состояние может принять форму, при которой даже самые талантливые доктора будут вынуждены лишь разводить руками. Я, конечно, могу выписать рекомендацию ещё раз. Более настойчивую. С печатью и подписями коллег. Иногда мужчины лучше понимают диагнозы, когда они приправлены официальностью.
Она слегка улыбнулась, впервые за беседу — с благодарностью:
— Ах, доктор… вы не просто врач. Вы — дипломат.
— Нет, мадам, — поклонился он. — Я всё тот же гуманист. Просто умею разговаривать с мужьями.
И с этим, не торопясь, поднялся со стула, словно давая понять: его присутствие — лекарство столь же сильное, как и любые швейцарские капли. Татьяна, видя, что он собирается уходить, с ленивой тоской провела платочком по виску, будто бы от духоты, и почти рассеянно заметила:
— Как обидно, что Йорки уехали. Такие милые были люди. И дочка у них — просто прелесть, хоть и, кажется, чересчур худенькая... — Она сделала короткую паузу, словно обдумывая, стоит ли продолжать. — Вы ведь знали, доктор, да?
Слова эти прозвучали не то чтобы с явной целью — скорее как случайная реплика, пущенная в пространство, но так, чтобы непременно быть услышанной. Хастингс, уже почти повернувшийся к двери, будто на секунду застыл, а затем, не торопясь, вернулся к креслу, откуда только что поднялся, и с тем выражением лица, какое надевают врачи в приёмных покоях — внимательное, участливое, но не без лёгкой усталости — произнёс:
— Уехали, да. Жаль, конечно. Я тоже не успел с ними проститься. Даже хотел кое-какие бумаги передать... Но, как видите, поезд — транспорт безжалостный. Не ждёт ни слёз, ни запоздалых визитов.
Он говорил просто, с тем оттенком лёгкой досады, который ничем не нарушал вежливой ровности тона. Сев обратно, он даже позволил себе чуть скрестить ноги и вытянуть руку к серебряной вазе с ломтями цукатов, как бы подчеркивая, что теперь он здесь не в качестве врача, а исключительно отдыхающего.
— Впрочем, — добавил он, сдвинув брови, — я и к вам зашёл скорее... Скорее ради покоя. Устал, признаться. Последние дни выдались какими-то особенно... Особенно насыщенными.
Татьяна наклонила голову набок, покачивая браслетом, и с выражением лукавого интереса произнесла, будто не услышав о усталости:
— Бумаги, говорите? Интересно. А какие, если не секрет? Или это... — она подняла взгляд, — Или это государственная тайна?
Хастингс, пригубив воды, чуть усмехнулся уголком губ, но не сразу ответил. Казалось, он взвешивал не ответ, а соразмерность ответа с настроением собеседницы.
— Ах, мадам, — сказал он, мягко, почти с сочувствием, — если бы вы знали, сколько в нашем деле держится именно на неразглашении... Не государственная, нет. Но — профессиональная. Бумаги касались, скажем так... Определённых медицинских заключений. А мы, врачи, как вам известно, связаны кое-чем более древним, чем приказ министерства. Тайна Гиппократа, как бы это пафосно ни звучало.
Он слегка развёл руками, словно сожалея, что не может поделиться, но тем самым только сильнее заинтриговал.
— Стало быть, — с показным вздохом сказала Татьяна, — я не имею права знать, кому и от чего была прописана эта... Эта, скажем, болезнь?
— Увы, — склонил он голову. — Даже при вашем безупречном вкусе и даре угадывать диагнозы по выражению лица. Я и сам иной раз удивляюсь, как много вы можете прочесть из одного лишь взгляда. Но есть границы.
— А если я, к примеру, тоже жалуюсь на бессонницу и... И на жуткое любопытство, — она медленно провела пальцем по ручке кресла, — разве не входит в обязанности врача — облегчить оба симптома?
— В обязанности врача входит не потворствовать пагубным склонностям, мадам. А любопытство, как нас учили в университете, — причина восьмидесяти процентов неудачных браков и трети клинических срывов.
Он произнёс это с невозмутимой серьёзностью, но уголки глаз выдали скрытую улыбку. Татьяна рассмеялась легко, по-настоящему, даже откинувшись на спинку кресла.
— Ах, доктор, — сказала она, — вы ведь ужасно опасный человек. Прячетесь за серьёзностью, как за рецептурной ширмой, а на самом деле вам, я уверена, всё давно ясно.
— Возможно, — кивнул Хастингс, поднимаясь чуть охотнее. — Но ясность — это то, чем разум утешает себя в тумане. А потому я лучше промолчу... И снова попрошу счёт за назначенные капли. Пусть и без диагноза.
Татьяна, не торопясь, вновь взяла в руки платок — скорее для жеста, чем по надобности, — и, опустив глаза на расшитый край, проговорила с той самой
