Странно, что наш сын Генрих, рождённый в любви и согласии, оказался непутёвым и мятежным; он восстал против меня – поистине, блудный сын! – но в этом нет вины Констанции: бедняжка умерла задолго до того, как он сбился с пути… Что ты повёл плечами, будто от холода? Сегодня такой тёплый день, – Фридрих пристально посмотрел на Вальтера.
– Что-то лихорадит, – ответил он, отведя глаза.
– Не лги, ты этого не умеешь, – поморщился Фридрих. – Ты, конечно, вспомнил байки, что это я приказал умертвить Генриха? Чушь! Как ни вредил он мне, я никогда не посмел бы оскорбить память моей милой Констанции, убив её сына. Наказать его, заточить в замок – это было, впрочем, он и там жил в своё удовольствие. Он погиб, упав с лошади – увы, такое довольно часто случается! – и я велел похоронить его со всеми королевскими почестями… Однако они не шли ни в какое сравнение с почестями, оказанными моей незабвенной Констанции, – вздохнув, прибавил Фридрих. – Её похоронили в нашей родовой усыпальнице в Палермо, где покоятся мои мать и отец; в гробницу Констанции я положил свою корону в знак того, что если я и стал настоящим королём, то лишь благодаря моей жене. Да, я не стыжусь в этом признаться! – с вызовом сказал Фридрих. – Женщины производят нас на свет, женщины делают нас мужчинами, женщины наполняют нашу жизнь богатством чувств; пусть из-за женщин мы потеряли рай, но зато сколько земных радостей получили.
– Воистину! – воскликнул Вальтер и хотел перекреститься, но вовремя одумался.
– Второй и третий мои браки тоже были по расчёту, но мои жёны были достойны всяческого уважения, – продолжал Фридрих. – Иоланта, вторая жена, была королевой Иерусалима, унаследовавшей этот титул от своей матери и передавшей мне права на Иерусалим по брачному договору. Позже я короновался в Иерусалиме, договорившись с султаном о мирном разделе Святой земли, чем вызвал очередное папское проклятие.
Иоланта не блистала красотой, она была худосочна и слаба здоровьем. Стыдно вспомнить, – улыбнулся Фридрих, – но на свадьбе с Иолантой я настолько пленился чарами её сирийской кузины, что в первую брачную ночь посетил сначала эту юную прелестницу, а уж потом свою супругу. Помнится, даже написал стихи для этой самой кузины…
– Вот как? – с интересом спросил Вальтер. – Можно их услышать?
– Они несовершенные, однако если ты настаиваешь, изволь, – сказал Фридрих и прочёл:
К цветку из сирийского края,
Направься, о песня моя!
Скажи той, что сердце пленила,
Чтобы она с любезностью и
Любовью вспоминала
Того, кто всем ей услужить готов,
А теперь страдает от любовной тоски,
Не исполнив всего, что она повелела!
И проси её в благосклонной доброте
Сберечь для меня своё сердце!
Ну, как? – спросил Фридрих, окончив чтение.
– Может быть, стихи несовершенные, зато написаны с большим чувством, – уклончиво ответил Вальтер.
– Благодарю за деликатность, – насмешливо сказал Фридрих и продолжил: – Иоланта, разумеется, обиделась, но вскоре простила мне измену, потому что очень хотела иметь детей и получила их от меня; девочка, к несчастью, умерла во младенчестве, зато мальчик вырос крепким: он сейчас правит в Германии.
Иоланта не перенесла вторые роды и скончалась, после чего из политических соображений я женился на Изабелле Английской. Вот уж она-то была красивой и здоровой, а в любви неутомимой – никогда не думал, что англичанки такие страстные. Я не жалуюсь на свою мужскую силу, но Изабелла доводила меня до полного изнеможения, требуя всё новых ласк с необыкновенной изобретательностью… Тебе не шокируют мои признания? – внезапно спросил он Вальтера.
– Нисколько! – вздрогнул тот. – Любовь имеет множество сторон, среди которых нет постыдных, если они одобрены обоими любящими.
– Где-то я уже это слышал! – рассмеялся Фридрих. – Что же, тогда продолжим… В течение шести лет Изабелла родила мне шестерых детей, но я всё время опасался, что её любовный пыл может не ограничиться связью с одним мною. Нет, она не давала мне никакого повода подозревать её в неверности, но на всякий случай я старался держать Изабеллу подальше от других мужчин, а все её слуги были евнухами. Не стоит винить меня за подобные предосторожности: тебе известно, мой дорогой Вальтер, что Купидон – очень озорной мальчишка, и рога часто вырастают на голове даже любящих мужей.
– Это верно, – с улыбкой кивнул Вальтер.
– Но как ни была Изабелла здорова, последние роды всё же убили её, – помрачнел Фридрих. – Они были очень тяжёлыми: умерла она, а потом умер и ребёнок. Я похоронил их обоих возле Иоланты и её первого ребёнка – пусть покоятся с миром!..
Четвёртый мой брак не был признан церковью, ведь жениться можно лишь три раза, однако он был подлинным браком по любви, – сказал Фридрих после паузы. – Когда я в первый раз увидел мою Бианку, ей ещё не было семнадцати лет, но она была прекрасна, как только может быть прекрасен дивный цветок, выросший под роскошным небом Италии. Меня будто поразил удар молнии, colpo di fulmine, – я заболел любовью, и как всякий тяжело больной, не мог ни о чём думать, кроме своей болезни. Дед Бианки когда-то служил оруженосцем у моего деда Фридриха Барбароссы, что переполняло гордостью её отца: он нипочём не хотел позора, как он выражался, для своей дочери, но разве любовь бывает позорной? Убедившись, что Бианка испытывает ко мне ответные чувства, – она ясно это показала, – я увёз её из отцовского дома. Отец был настолько взбешён, что хотел поднять против меня восстание, однако я успокоил его, заключив с Бианкой брак «аrticulo mortis», то есть фактически признав её своей женой, а также заранее признавая детей, которые могли родиться от нашей связи: лишь тогда этот спесивый родитель благословил нас.
Я поместил Бианку в лучший из моих замков: она жила там в высокой башне, как девушка из сказки; я пел серенады под её окнами, а потом, взобравшись к ней, бросался к её ногам и говорил тысячи нежных слов… Чему ты улыбаешься? – спросил он Вальтера. – Не веришь?
– Как-то это не похоже на тебя, государь, – сказал Вальтер.
– Кто знает, что скрыто в душе человека? – возразил Фридрих. – Утверждают, что он может отдать лишь то, что получил, но неужели он подобен ростовщику, который лишь принимает в долг чужие вещи? А любовь – величайшее из человеческих чувств, она творит чудеса… Но я знаю, почему ты сомневаешься: до тебя дошли слухи, что я держал Бианку взаперти, как невольницу?.. Не отвечай, это и так понятно… Ерунда! Люди завидуют чужому счастью, особенно если нет своего: они с жадностью разыскивают тёмные пятнышки на светлых одеждах любви.
Мы были счастливы с Бианкой: она родила мне двух прелестных дочерей и славного сына. У нас бывали размолвки, – в какой любви их не бывает! – ведь хотя и говорят, что любящие становятся одним целым, они всё же разные. Однако луч света, озарявший наши отношения, не угас до самого конца: на смертном одре Бианки я обвенчался с ней вопреки запрету церкви на этот брак, и мы сказали друг другу последние слова любви. Она была моей четвёртой и последней женой, – Фридрих нахмурился, скрывая свои чувства.
– Но были и другие любовные встречи, – участливо сказал Вальтер.
– Это верно, – вздохнул Фридрих. – Любовь была щедра ко мне. Если считать более-менее длительные отношения, у меня они были с несравненной Манной, племянницей архиепископа Мессинского, с благородной дамой Матильдой из Антиохии, с гордой, но чувственной Рикиной фон Вольфсёден из Сицилии и ещё с десятком дам и девиц, не говоря о мимолётных связях, среди которых тоже были весьма волнительные. Женщины всегда выказывали мне своё расположение: льщу себя мыслью, что не только от того, что я император, правящий половиной Европы.
– Женщины необыкновенно чуткие: каким-то своим внутренним зрением они видят в нас то, что скрыто от окружающих, и, если оно достойно преклонения, готовы отдаться без остатка, – согласился Вальтер.
– Тебе можно верить: ты большой авторитет в этой области, – усмехнулся Фридрих. Однако теперь всё кончено: если я и вспомнил про любовь, то это лишь дань прошлому. Я бы хотел провести остаток своих дней здесь, в Кастель-дель-Монте, но, увы, это несбыточная мечта!
– Отчего же? – удивился Вальтер. – Разве ты не говорил, что строил этот замок, чтобы вести тут жизнь, которая тебе нравится.
[justify]– Кто же мне позволит жить, как мне нравится: чем выше я поднимаюсь над миром, тем больше он ненавидит меня, – сказал Фридрих. – Если я, подобно Диоклетиану, отрекусь от императорской короны, мне не дадут, как ему, спокойно выращивать капусту на своём огороде. У меня слишком много врагов, чтобы жить на покое, и я должен постоянно держать их в страхе; если они решат, что я ослаб, никакие укрепления не спасут меня, возведи я их хоть до самого неба. Вот так судьба смеётся над нами: я построил замок свой мечты, но жить в нём не могу: самое
