– Если это так, государь, у нас ещё хватит сил послужить тебе! Настоящего наследника Карла Великого видим мы! – со слезами на глазах воскликнул растроганный старик; слёзы появились и на глазах его соратников.
Вновь совершив несколько церемонных поклонов, они распрощались с Фридрихом.
Вслед за ними в тронный зал были допущены молодые господа из незнатных семей. Опустившись на колени, эти господа приветствовали императора, затем один из них, одетый по новейшей моде, начал свою речь на простоватом грубом, немецком языке, однако не без претензий на изящество:
– Как мы обрадовались, когда ваше величество занял императорский престол! Не было ещё на нём столь молодого, отважного, решительного и умного правителя, – толковали мы между собой. Все помнят, как отважно сражался наш Фридрих, говорили мы, против могущественных мятежников: как в пятнадцатилетнем возрасте он проскакал огромное расстояние для того чтобы возглавить своё войско, с рассвета находясь в седле и совершенно не упав духом. Всем известно, как храбро он дрался за свои владения, подобно львице, у которой отобрали детёныша, и медведице, у которой похитили медвежат. Словно ураган, бушующий в ночи, охваченный пламенем гнева, он лично возглавил одно из подразделений и, схватив острый меч, устремился вперёд. Подвиг, достойный Карла Великого, восхищались мы; наконец-то народы Германии нашли нового вождя!..
Мы и сейчас восхищаемся вашим величеством; каждый из нас готов отдать жизнь за своего короля и императора, однако нам не дают проявить себя. Ты можешь казнить меня, государь, но я выскажу то, что у нас на сердце: тебя окружают люди хитрые, жадные, алчные, которые захватили большую и лучшую часть имперских земель, однако не привели их к процветанию, а разорили. Слабые, коварные, они держатся исключительно благодаря любви к тебе народа; в свете твоего величия не видны их мрачные злодеяния.
Казни меня, государь, но прислушайся к гласу народа, который есть глас Божий: изгони этих разорителей из своего окружения, отбери у них то, что они хищнически присвоили себе, пользуясь непростыми временами. Посмотри, сколько в державе твоей достойных людей, готовых служить тебе верой и правдой: под твоей властью, с опорой на них, твоя империя достигнет невиданного величия, затмив славой саму империю Карла!
– Не накажу, а награжу: сколь отрадно мне видеть искренних помощников в укреплении нашего Отечества! Дотоле не знал я, к кому обратиться за поддержкой, но теперь вижу, в ком её найти, – на чистейшем немецком языке отвечал Фридрих, выслушав эту речь. – Разве не ведомо мне, как те, кого ты упомянул, захватили земли и богатства; разве не видел я многие разорения от сих ненасытных хищников? Недаром говорят в народе: «Если волки расплодились, жди беды: всех овец перережут», а ещё говорят: «Пустишь хорьков в курятник, останешься без кур».
Напрасны твои сомнения: придёт время, когда я верну всё отобранное у державы: корыстолюбцев изгоню, вместо них приближу достойных людей и награжу по трудам их. А за твою смелость и радение к Отечеству тебя уже сейчас ждёт награда: мне докладывали, что ты – младший сын своего отца и потому остался безземельным; завтра же ты будешь пожалован хорошим земельным владением.
– О, государь, не думай, что за этим я обратился к тебе! – смутился говоривший речь.
– Знаю, что чисты твои намерения, однако и жить чем-то надо, – возразил Фридрих.
Бурные восхищённые возгласы раздались в зале; эти возгласы были слышны и за дверями, когда они затворились за молодыми господами…
Отпустив избранных лиц из свиты, не проронивших за всё время ни единого слова, Фридрих снял мантию и корону и попросил у секретаря запись разговоров с теми, кто приходил сюда; секретарь с растерянным видом передал ему бумаги.
– Что тебя беспокоит? – спросил Фридрих, искоса взглянув на него.
– Но как же… – недоуменно произнёс секретарь. – Нельзя же выполнить всё, что сегодня было обещано, тем более что одно противоречит другому.
— Это называется политикой, – сказал Фридрих. – Обещать всё всем, а выполнять только то, что тебе выгодно, – вот её суть. Власть всегда лжёт: она лживое чудовище, скрывающее свой безобразный облик под маской прекрасного принца. Но власть это и самое сладкое, что есть на свете: познавший её, уже не сможет получить подобное наслаждение ни от чего иного. Ради власти идут на любые преступления: все правители – негодяи; разница между ними лишь в том, что некоторым удаётся отставить по себе хорошую память. Надеюсь, что и мне удастся это…
***
– Он заговорил у вас моими словами, – засмеялся Ницше. – Вам не кажется, что это чересчур?
– А может быть, вы повторяете его слова? – возразила Лу. – Времена меняются, а люди остаются прежними – вот отчего нам так легко понять мысли из прошлого… Отдохнули?.. Идём дальше; смотрите, уже видны здешние знаменитые часовни…
Когда Лу и Ницше подошли к ним, Ницше заглянул в первую и тут же отпрянул:
– О, боже!
– Испугались? Совсем как живые? – засмеялась Лу. – Здесь все фигуры в натуральную величину; каждая часовня посвящена какому-то моменту из жизни Франциска, хотя не всегда правдоподобно. Вот здесь его рождение представлено по аналогии с рождением Иисуса Христа, однако родители Христа были бедными и сам он родился в хлеву, а отец Франциска был богатым купцом.
– Да, знаю, – кивнул Ницше. – Франциск принадлежал к числу «золотой молодёжи» своего города – тем более удивительно, что он отрёкся от богатства и выбрал «госпожу Бедность».
– Но именно таким и должен быть истинный христианин, – возразила Лу, подзадоривая Ницше.
– Не говорите мне о христианстве! – с раздражением отозвался он. – Христианская вера есть с самого начала жертвоприношение: принесение в жертву всей свободы, всей гордости, всей самоуверенности духа и в то же время отдание самого себя в рабство, самопоношение, самокалечение. Каким же уродом должен быть человек, чтобы, несмотря на все это, не стыдиться называть себя христианином! А церковь: ведь по учению Христа, этого простака, её вообще не должно было быть; церковь – это выдумка апостола Павла, расчетливого интригана, который рвался к власти и сгонял людей в стадо. Ну, как же, спасение души! – а в переводе: весь мир вращается вокруг меня.
– Как, вы осуждаете церковь?! – Лу продолжала подразнивать его
– Я выдвигаю против церкви самое страшное обвинение, которое когда-либо звучало в устах обвинителя! – вскричал Ницше так громко, что эхо от его голоса разлетелось от часовни до часовни. – Она для меня худшая из всех мыслимых порч, она не пощадила ничего и испортила всё: каждую ценность она обесценила, каждую истину обратила в ложь, всякую прямоту – в душевную низость! Паразитизм церкви – единственная манера её поведения; идеалы «святости» – и высасывание крови до последней капли… Попробуйте ещё говорить о её благой, гуманной миссии! Устранять беды не в её интересах, она нуждалась в бедствиях, чтобы утвердиться навечно. Вот вам гуманная миссия!.. – Ницше перевёл дух и решительно закончил: – Крест – это опознавательный знак заговора против здоровья, красоты, смелости, ума и духа, против душевной доброты, против самой жизни. Христианство – это позорное пятно на теле человечества.
– Отлично сказано, Ницше! – захлопала в ладоши Лу. – Чем выше мы поднимаемся, тем больше вы меня восхищаете.
– Нет, серьёзно, разве вы не согласны со мной? – Ницше схватил её за руку.
– Вы положительно решили сломать мне сегодня руку, – выдёргивая её, засмеялась Лу. – Успокойтесь, я полностью согласна с вами; не забывайте, я выросла в православной стране, а православие, без сомнения, худшая разновидность христианства. В католичестве и лютеранстве есть, по крайней мере, живые мысли, – православие же, заимствованное Россией из застывшей умирающей Византии, с самого начала было закоснелым, обращённым в прошлое. Православная церковь в течение многих веков подавляла всё живое и была верной служанкой государства в самой жестокой тирании, которую только можно вообразить. В конце концов, Пётр Первый по-деловому, без сантиментов превратил церковь в часть государственной машины, чем она, по сути, и являлась.
– О, да, мне нравится ваш царь Пётр! – усмехнулся Ницше. – Его простота – это простата варвара, который, нисколько не обременяя себя моральными принципами, делает то, что считает нужным.
– Пусть он был варваром и действовал по-варварски, но он отлично понимал, что такое церковь, относясь к ней чисто утилитарно, – сказала Лу. – Каждый по-настоящему образованный человек, не опьянённый и не опьяняющий себя мифами о религии, имеющий честь и совесть, скажет то же, что говорил Белинский: «В словах Бог и религия я вижу тьму, мрак, цепи и кнут; православная церковь всегда была опорою кнута и угодницей деспотизма. Большинство нашего духовенства отличалось только толстыми брюхами, теологическим педантизмом да диким невежеством; не есть ли поп на Руси представитель обжорства, скупости, низкопоклонничества, бесстыдства…».
– У вас хорошая память, – заметил Ницше.
– Это письмо Белинского запрещено в России, за его чтение полагается каторга, но именно поэтому его знают наизусть все думающие люди. Я тоже заучила это письмо ещё в юности, – ответила Лу. – Там есть и такие строки: «Какой-нибудь Вольтер, орудием насмешки потушивший в Европе костры фанатизма и невежества, конечно, больше сын Христа, нежели все попы, архиереи, митрополиты и патриархи, восточные и западные».
[justify]– Точно! Я тоже думал об этом! – подхватил Ницше. – Скажу больше: в сущности, единственным истинным христианином на свете был только сам Иисус. Когда
